Бурное и долгое было то собрание. Заново всплыло «дело» о драке Славы и Василия. Другим увидели ребята Славу. Другими глазами взглянули на двух донжуанов. Выступали многие, говорили резко, гневно. Требовали исключить обоих из комсомола. Но за Круплякова вступились я и… Слава. Да-да. Мы оба сказали, что, если у него хватило решимости признать свою вину, значит, он еще может поправить дело, может доказать, что способен быть честным.
Ему дали строгий выговор с предупреждением. А Ласкавина исключили из комсомола.
Вот как будто и все.
Прошло еще месяца два. Заметил я, что «зона молчания» между Славой и Василием будто начинает исчезать.
А Марину я из виду уже не упускал. Хоть изредка, но навещал ее. Однажды Славу у нее застал. Страшно он тогда смутился и тут же ушел. Неясным для меня оставалось только одно: почему Марина прислала Славе книгу, а не пригласила зайти, ведь он не ссорился с ней, он бывал у нее и после того, как Василий бросил девушку. И я однажды спросил об этом.
Она ответила не сразу. Долго разглаживала длинными узкими пальцами алеющие щеки, потом уперла подбородок в ладошки и мило, смущенно так улыбнулась:
— Ходить он вдруг перестал. Обиделся, что ли… Не знаю. А мне было жаль. И тяжело. Он — друг, хороший друг. И я не знаю…
Она не договорила, и мне приходилось только догадываться, каково же ее истинное отношение к Славе.
В другой раз, подходя к дому номер семь по Береговой, я чуть не столкнулся с Василием Крупляковым. Он вошел в дом. Это было неожиданно. Что это могло значить? Пригласила ли его к себе Марина, или он после долгих колебаний решил восстановить прежние отношения? Или, может, совесть заела, и он пришел повиниться?
Не знаю. Потом в окне Марины зажегся свет, и я увидел две тени: его и ее. Он стоял в шинели. Видимо, она не пригласила его ни раздеться, ни присесть. Марина молчала, а он возбужденно говорил: было заметно по быстрому движению его губ. Потом он протянул к ней руки. Она сделала шаг назад, отступила. Он заговорил горячей: это было заметно по резкой жестикуляции. Она медленно-медленно покачала головой. Отрицательно. Он постоял-постоял понурив голову, нахлобучил бескозырку и вышел.
Не знаю, то ли трудно было воротиться старому в девичье сердце, еще полное оскорбленного достоинства и не-затихшей боли, то ли это сердце не могло простить обмана, не знаю. А может быть, истина состояла в том, что Марина Чертогова до конца поняла разницу между высоким, красивым Василием и совсем незаметным Славой и это понимание перешло у нее в новое чувство, не знаю… А впрочем, Слава, этот скромный, правдолюбивый, прямой и честный парень, стоит того.
Да, мне хочется, чтобы все было именно так.
Несложная, как видите, история. Самая обычная, житейская. А меня она многому научила. Помните, вы спрашивали: «Да что же она такое, политработа?..» Может, громко это звучит, а все же скажу: человековедение. Вы действуете как писатель, по-своему — пишете, работаете пером. А мы, политработники, действуем живым словом, дружеским советом. Ведь после того комсомольского собрания не слышно что-то, чтобы в Н-ской базе подводных лодок новые «воробьи мокрохвостые» завелись…»
…Я держу на ладони светло-коричневый с розовыми прожилками камень. Небольшой камень с того дальнего-предальнего берега. Но вижу не камень, а человека с погонами, капитан-лейтенанта, улыбку его слегка ироническую. И как будто биение сердца его слышу — умного, большого, доброго, преданного людям сердца…
— Ты что это, Кузьмич, опять в дом приволок? — спросила жена, увидев за плечами Кошкарева пухлый, набитый под завязку мешок.
Она посмотрела на мужа, чуть прищурив глаза, стараясь придать строгость лицу. Но тут же улыбнулась краешком полных свежих губ.
— Проходи, товарищ старшина, чего толчешься у порога?
Анна Николаевна догадывалась, с чем он пожаловал. Не впервой. Опять какая-нибудь «ситуация». Кошкарев вытряхнул содержимое из мешка, развел руками. И виноватым, «на три тона ниже», чем обычно, голосом проговорил:
— Не сердись, Аня, понимаешь, какая ситуация…
Жена звонко засмеялась.
— Так и знала!
Кошкарев оживился, торопливо продолжал:
— Есть у нас в роте солдат. По фамилии Акопян. Из молодых. Так вот он, как говорится, «входит в форму».
Тут Кошкарев улыбнулся:
— Посмотрела бы ты на него, какой он был. Живот — во! Как бочка! А сейчас не узнать парня. Третий раз шинель ему подгоняем.
— А где же твой портной?
— В наряде. Ведь он прежде всего солдат, а потом уже по хозяйству. Завтра Акопяну в наряд, а тут такое…
Кошкарев развернул шинель. Подал Анне Николаевне.
— Держи. Это по твоей части. Как и что — там намечено мелком, разберешь. А я тем часом сапоги налажу. — Он пошарил в ящике, где у него хранился всевозможный инструмент.
— Что, и сапожник в наряде? — весело подмигнула Анна Николаевна.
— Нет, Аня, тут другая ситуация.
Он рассказал, что сапоги сейчас чинят в мастерской. Но там будут тянуть резину, а сапоги нужны к утру.
