— Чего это ты раздобрился? Не бойсь, не замерзну. Эх, черт возьми, хорошую кинокартину сегодня пропускаем. До прожектора еще километра три топать, а где он, этот проклятый обрыв…
Муха все время бежала впереди, иногда тоненько лаяла. Когда на землю ложились белые лучи посадочного прожектора, голые ветки кустарника светились, а круглые глаза Мухи вспыхивали злым зеленым огнем.
— Вот, — снова заговорил Крупенькин, — демобилизуюсь на следующий год и на память подарю тебе Муху.
— Пропади она пропадом, твоя Муха, — равнодушно заметил Ловичев.
Крупенькин замолчал — зубоскалить ему, видно, не хотелось.
Обрыва все не было. Неожиданно впереди громко и озлобленно залаяла Муха.
— Ну, — сказал Крупенькин, — уже к озерку вышли. Муха на воду лает, страсть воды боится. Я ее летом купал, так она чуть не сдохла с перепугу.
«А что, если обрыв в озерке?» — обоих сразу поразила тревожная догадка. Но вслух ни один об этом не сказал.
Озерко было небольшое — просто продолговатая впадина среди ровного поля. Летчики называли ее «зеркальцем»: оно служило хорошим ориентиром при заходе на посадку.
— Вот что, — Крупенькин бросил на берег сумку, ожесточенно помахал руками, стараясь согреться. — Ты посиди здесь, а мы с Мухой обежим озеро, проверим линию. Если до прожектора нет обрыва, значит, придется купаться. Бр…
Крупенькин убежал, а Ловичев сел на катушку, закурил. У ног тихо плескалась черная как деготь вода. При одной мысли, что придется лезть в эту ледяную купель, по спине поползли мурашки, тоскливо заныло сердце.
Минут через двадцать вернулся Крупенькин.
— Ребята на прожекторе ругаются. Если, говорят, не исправите через полчаса, будет большая неприятность. Могут приостановить полеты. — И, отвечая на немой вопрос товарища, добавил: — Обрыв тут, где-то на дне. Видно, купаться придется…
Ловичев стал стягивать бушлат. Потом сбросил на землю гимнастерку, брюки и в одном белье шагнул к воде.
— А ты будь здесь, надень бушлат и грейся пока. Может быть, полезешь после меня.
Это прозвучало как приказ, но Крупенькин не только не возразил, но сейчас же надел бушлат, сложил разбросанное обмундирование. Спокойно и естественно он принял начальственный тон Ловичева.
Похожий на белое привидение, Ловичев, высоко вскидывая ноги, брел по воде.
— Холодно? — крикнул Крупенькин, направляя луч фонарика. Ловичев не отвечал, он шел нагнувшись, выуживая из воды тоненькую жилку провода.
Он уже по пояс ушел в воду; далеко, почти на середине озерка, вырисовывалось смутное белое пятно.
Крупенькин бегал по берегу. Он почему-то страшно замерз. Казалось, не Ловичев, а он барахтается в ледяной воде. Он прыгал, становился на руки, боксировал. Рядом, ничего не понимая, с радостным визгом носилась Муха.
— Есть обрыв! — донесся приглушенный голос Ловичева. — Только второго конца нет. Давай, Иван, топай на другой берег и тяни жилу мне навстречу…
— Чего?! — недоумевая, протянул Крупенькин, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь.
— Тяни мне навстречу. Здесь срастим… Неглубоко.
Крупенькин выругался, раздраженно пнул не в меру игривую Муху. Примчал на другой берег, с яростью сбросил бушлат. Холодная вода обожгла ноги. Крупенькин торопился, выбирая провод. До белой рубашки Ловичева было уже недалеко, как вдруг Крупенькин оступился в какую-то яму и с головой ушел под воду. Но провода не выпустил. Проплыв немного, снова почувствовал дно.
Когда встретились, Крупенькин запел, вернее, завыл, клацая зубами:
— «Мы с тобой два берега у одной реки…»
— А что, похоже, — рассудительно заметил Ловичев. — По всем правилам похоже.
На берегу, переодевшись, долго прыгали, пытаясь согреться. Крупенькин пытался разжечь костер, но ничего не получалось.
Вспыхнул луч прожектора, медленно с неба упал на озеро, пошарил и остановился на двух пляшущих фигурах. Потом луч снова ушел в небо и, словно огромная стрела, наклонился в сторону аэродрома. И тотчас же в его белый поток неслышно, как бабочка, вошел самолет, идущий на посадку.
Ловичев подключил аппарат к линии, прислушался. В темноте неожиданно и странно прозвучал его смех.
— Что там? — спросил Крупенькин.
— Командир разговаривает с прожектором. Такое говорит…
— Ругается?
— Да нет. Послал, говорит, к вам двух своих гвардейцев, двух закадычных друзей.
Крупенькин усмехнулся, хлопнул товарища по широкой спине:
— Все правильно, Андрей. Пошли домой греться.
В третьем часу ночи посыльный осторожно постучал в дверь. Никто не отозвался. Он постучал сильнее, и где-то за стеной послышался скрип кровати.
— Лейтенанта Лигистанова можно? — спросил солдат в темноту.
— Олег, тебя, — сказал сонный женский голос.
— Да, слушаю. — Лейтенант Лигистанов показался в дверях.
— Вас вызывают на объект, звонил дежурный.
Лигистанов подошел к телефону, стоявшему в коридоре на тумбочке.
— Олег Петрович, ты не спишь? — спросил дежурный.
— Как видите, не сплю.
— Вот и хорошо.
— Я тоже так думаю.
— Олег Петрович, есть работенка срочная. Тут «больная» ракета обнаружилась. Что с ней — не в курсе.
— Сейчас нужно?
— Сам знаешь — боеготовность.
