Я мирно плыл, увлекаемый течением реки Хугли. Плыл мимо пальмовых деревьев и рисовых полей, и оранжевое солнце обволакивало меня своим теплом. Мой разум отделился от тела, и это было чудесно. По берегам стояли люди и смотрели, как я проплываю мимо. Была там и Сара. Молодая и прекрасная, как в момент нашей первой встречи. Она ничего не говорила, но не сводила с меня взгляда, полного любви. Я стремился к ней, но не мог до нее дотянуться и не мог управлять своим телом, даже закричать. Понемногу она исчезла из виду, а я все плыл и плыл по течению — мимо поезда, брошенного на рельсах на полпути к чайным плантациям, мимо новых лиц, мимо лорда Таггерта и миссис Теббит, мимо Банерджи и Бирна, мимо Энни Грант. Энни выглядела обеспокоенной, но я не знал, почему. Рядом с нею стоял Беной Сен в тюремной одежде, протягивая вперед ладонями вверх закованные в наручники руки. Я пытался пошевелиться, подняться из воды, но тело отказывалось слушаться. Сен и Энни пропали вдалеке, а течение все несло и несло меня. Неожиданно я оказался в холодной пещере, с потолка капала вода. Передо мной стоял Маколи в вечернем костюме и залитой кровью рубашке, его единственный остекленелый глаз был направлен точно вперед. Собрав все силы, я повернулся, стараясь увидеть, на что он смотрит. В темноте проступали лишь неясные очертания каких-то фигур. Я напрягся, пытаясь рассмотреть их получше, но ничего не вышло. Полумрак превратился в черноту, и я почувствовал, что тону.
Я плыл. Под водой. Откуда-то доносились звуки — несмолкающий стук. Сверху под воду пробивался свет. Я поплыл к нему. Стук усилился, стал четче. Я всплыл на поверхность и обнаружил, что лежу на своем стуле. Стучали в дверь. Я встал, покачиваясь, не без труда добрался до двери и повернул ключ в замке. Передо мной стоял Несокрушим. Судя по всему, мой вид его потряс.
— Прошу прощения, сержант, — пробормотал я. — Кажется, лекарство, которое мне вчера дали врачи, меня вырубило.
Уши у бедняги побагровели. Он протянул мне несколько машинописных страниц мелким шрифтом:
— Распечатка утреннего допроса, сэр.
Я поблагодарил сержанта, взял у него записи и вернулся за стол. Банерджи маячил в дверях, и на лице его снова было виноватое выражение.
— Что-то еще? — спросил я.
Он продолжал стоять на месте, нервно потирая подбородок.
— Я надеялся поговорить с вами наедине о сегодняшнем допросе.
— Вы имеете в виду — без присутствия младшего инспектора Дигби?
Он кивнул.
Я указал ему на стул.
Несокрушим закрыл дверь и сел по другую сторону стола.
— О чем вы хотели поговорить?
Банерджи заерзал на стуле.
— По поводу этого дела Маколи, сэр. У меня возникли некоторые сомнения.
— Вы хотите сказать — насчет Сена?
— А если он говорит правду?
— Что он оказался в ту ночь неподалеку по чистой случайности, выступил со своей речью, а затем отправился прямиком в Кону? У него нет алиби, сержант.
— Он говорит, что мы вчера ночью убили человека, который мог предоставить алиби.
— А что еще он должен был сказать?
Банерджи заерзал еще сильнее.
— А записка, сэр? Зачем ему понадобилось писать такую записку?
Ответа на этот вопрос я не знал.
— Может быть, Дигби прав, — предположил я. — Может быть, это просто хитрость, чтобы сбить нас со следа.
Было видно, что сержант напрягся.
— Я в это не верю, сэр, и, при всем уважении, не верю, что верите вы.
Чтобы говорить со мной в таком тоне, ему, должно быть, требовалось немало мужества, но все-таки это было нарушением субординации.
— Не забывайтесь, сержант, — предостерег я. — Сен будет повешен. Если не за это, то за кучу других преступлений. Вы свободны.
Банерджи прикусил язык, хотя во взгляде его читалось глубокое разочарование. Он встал, отдал честь и решительным шагом вышел из кабинета.
Я тут же пожалел, что обошелся с ним так строго. В конце концов, он был прав. Все наши улики исключительно косвенные. Ничто напрямую не связывало Сена с убийством Маколи или с нападением на поезд, и ни один суд не вынес бы обвинительный приговор англичанину на основании наших доказательств. Но, в соответствии с Законом Роулетта, одной репутации Сена хватит, чтобы отправить его на виселицу. Мне стало не по себе. Человека повесят за преступления, а у меня нет полной уверенности, что он их совершил. До приезда в Индию мне такое и в голову не могло прийти, а сейчас я предлагал поступить именно так. И почему? Потому что приговорить его было проще, чем доказать его невиновность. Потому что это укрепило бы мое положение на новой должности. Потому что жизнь индийца стоила меньше, чем жизнь англичанина.
