— Ты же не понимаешь, что одного тебя мы туда не пустим. И Сашка, и Надя, и я пойдем с тобой. Нас заберут, и выставка сорвется.
— Если пойдем и ты, и я, то все пойдут за нами. Пойдут на пустырь.
— Но какое ты имеешь право вести людей на плаху?
На лице его злость.
— Имею право!
— Какое?
— А что сделали с Гумилевым? Убили. А что сделали с Мандельштамом? Убили.
— Ну и что?
— Ничего. Пустырь.
В соседней комнате — тишина. Немухин курит папиросу за папиросой. Тяпушкин вышагивает из угла в угол. Появляется Оскар в плаще и берете.
— Я еду к отцу Димитрию.
— Но это же восемьдесят километров!
— Сегодня вернусь, — подходит ко мне и чуть слышно говорит, — поступай как знаешь. Я за выставку, а не скандал.
Лихорадочно думаю, как все-таки быть со шкодинским приказом. Звоню ему:
— Если придет наш фотограф, ему позволят сфотографировать приказ?
— Д-да…
— Если к вам приедут иностранные корреспонденты, вы им покажете приказ?
— Д-да…
Набираю знакомые номера и каждого из журналистов прошу звонить Шкодину. Пусть он им подтверждает разрешение…
Не знали мы, однако, что нас ждет впереди. Накануне выставки, названной нами (не без иронии) «Вторым осенним просмотром картин на открытом воздухе», зампредседателя Моссовета наш «покровитель» В. Сычев устроил пресс-конференцию для зарубежной прессы. Он упрекал журналистов в сгущении красок при описании бульдозерной истории и подчеркнул, что в Измайлове художники будут показывать работы друзьям. Пропустят лишь с пригласительными билетами. Около полуночи стало также известно, что наше поле окружили стояками и прочими заграждениями, а комсомольский актив МГУ собирали на секретный инструктаж. Атмосфера сгущалась, и в 12 ночи Оскар срывающимся голосом зачитал корреспондентам по телефону заявление. В нем говорилось, что если вход на выставку будет лимитирован или произойдут какие-нибудь безобразия, то художники через десять минут унесут картины, но спустя две недели вновь придут с ними в Измайлово. Это был беспроигрышный ход. И вскоре мы поняли, что власти смирились с поражением. Не растягивать же до бесконечности эту неприглядную историю, принесшую им столько неприятностей. Приведу высказывания одних только американских газет (а ведь именно теперь СССР так стремится получить от США статус наибольшего благоприятствования!).
«Немыслима более убедительная демонстрация реакционной сущности советского строя» (Ньюс-Уик 30.9.74).
«Разрядка теперь под вопросом» (там же).
«Поскребите советскую систему — и увидите бандитизм, столь типичный для полицейского государства» («Балтимор сан» 17.9.74).
Даже в Американском Конгрессе сенаторы, ссылаясь на московский инцидент, сомневаются теперь в возможности киссинджерского детанта. Нетрудно представить ощущение властей, что из-за каких-то дурацких картин сводится на нет их заигрывание с Западом. Первая мысль тривиальная: Растоптать! Но ведь нельзя, никак нельзя! Приходится играть в либерализм.
Так вот и свершилось чудо. В осенний, но по-летнему залитый жарким солнцем, ниспосланный Богом день, когда сияло небо, сияла золотая листва, сиял прозрачный воздух, долгожданная выставка состоялась. Более семидесяти художников принесли в парк около двухсот пятидесяти произведений совершенно различных стилей — от фантастического реализма, религиозного символизма и сюрреализма до поп-арта и абстрактного экспрессионизма, — и расставили их во всю длину широко раскинувшегося перед ними поля: кто на треножнике, кто прямо на траве, подперев палками. Зрители — многие с детьми на плечах — шли плотной нескончаемой массой. То ли десять, то ли пятнадцать тысяч их было. Смотреть трудно. Из задних рядов часто слышалось:
— Не видно! Не видно!
И художники поднимают полотна на вытянутых руках. Временами раздаются аплодисменты, и парадокс весь состоял в том, что если бы не давили нас бульдозерами, то все, возможно, ограничилось бы двумя часами показа нескольких десятков холстов в присутствии нескольких сот зябко ежившихся под дождем человек. И теперь, — поистине праздник! И не только нонконформистов. Вместо шайки головорезов — тысячи на редкость доброжелательных людей. Появившихся в толпе крикунов они усмиряют сами:
— Да это не картина, а издевательство. Не понимаю ее!
— Что вы кричите? Я ее тоже не понимаю. Но почему издевательство?
Разговор пожилой супружеской пары. Он:
— Ну, хватит, я устал. Неужели тебе это нравится?
— А тебе все не нравится?
— Кое-что нравится.
— Вот и мне кое-что нравится. А главное — свежо, искусство неказенное.
К Рабину и ко мне подходят знакомые и незнакомые. Поздравляют. Уверяют, что мы даже сами не осознаем, чего добились. По сторонам шныряют стукачи, непроницаемые лица которых резко выделяются среди окружающих. Но что сегодня за день: Никто их не боится! Корреспондент АПН (точнее КГБ) не отходит от черноволосой девушки в джинсах, с фотоаппаратом:
— Что вы можете сказать о выставке?
— Очень здорово!
Он со значением:
— Где вы учитесь? Как фамилия?
Пожалуйста, учусь там-то, фамилия такая-то.
Четыре часа свободы! Для нас они краткий миг. А для властей — вечность. Ащеулов озабоченно:
