Нашел когда и кого стыдить. Ухмыляется, сука!
Грошевень усаживается за небольшой круглый столик:
— Что это у вас и стола настоящего даже нет. — И следом: — Сами покажите, что где?
— Ищите!
Гебисты принимаются искать. Мне выйти из комнаты не дают.
— В туалет можно?
Грошевень не возражает, но за мной тенью мой сторож. Отвел, привел. Чего они опасаются? А ищейки стараются, все в зубах несут Грошевеню. Он заносит в протокол. Изымают магнитофонные кассеты. На этих — беседы с художниками об их творчестве, никому не повредят, и не жалко. Вторые экземпляры надежно скрыты. Словно в воду глядел — переписал. На тех выяснения отношений с наведывавшимися ко мне милиционерами и гебистами. Кое-что в бытность удалось зафиксировать. Жаль отдавать, но почти все помню наизусть. На этой кассете мои стихи, антисоветчина с начала и до конца. Пусть переваривают. Страха никакого не испытываю. Ненависть сжигает все иные чувства. Позже Марат признавался:
— У тебя в течение двух месяцев был типичный реактивный психоз. Положил бы в больницу, но ведь от меня заберут — и в психушку.
Вскрывают чемодан.
— Белая книга! — вскидывается Грошевень. Радостные возгласы.
Хорошо, господа, смеется тот, кто смеется последний. Берите, давитесь! Даст Бог, восстановлю. Кое-что скопировано. Не доберетесь.
Валюты и драгоценностей в доме почему-то нет. Притаскивают следователю книги зарубежных изданий: Орвела, Замятина, Булгакова, Набокова и Евангелие.
— А что, Евангелие тоже антисоветская литература?
— Не знаю, не читал! — отрезает Грошевень.
Но до чего же плохо работают! Роются, роются в бумагах, копаются в чепухе, а в толстую коричневую тетрадь с записями, которые, ох как могут повредить близким друзьям, заглянули — вот когда дух захватило! — и зашвырнули под стол. Полегчало. Пытаются снять с полки портрет Солженицына.
— Это не литература и не валюта! Не трогайте!
— Любите его?
— Люблю.
— Ну-ну… Он же антисемит…
Улучив минуту, хватаю телефонную трубку, но аппарат отключен.
Грошевень подпускает шпильки:
— Не ерепеньтесь, Глезер, поберегите нервы.
Восемь с половиной часов длился обыск. За это время заглянули сосед — шуганули его, да чета Русановых.
У них проверили документы и отпустили. Надеялся, что они заскочат к Оскару. Куда там! Полные штаны со страху наложили. В 16.40 в присутствии двух понятых, студента и студентки, прихваченных, по их словам, прямо на улице, гебисты опечатали все изъятое добро. Грошевень, отдавая мне копию протокола:
— А теперь, Александр Давидович, мы с вами поедем на допрос.
Самодовольный поганец!
— Без повестки не двинусь с места.
Острит:
— Сдвинуть бы вас сдвинули, но, пожалуйста, повестку я выпишу.
Читаю. Пока еще не обвиняемый. Привлекают в качестве свидетеля.
— По какому делу?
— Номер четыреста девятнадцать, спекуляция антисоветской литературой.
— А я при чем?
Многозначительно:
— Скажу.
Перед уходом просит всех очистить квартиру. Я брыкаюсь:
— Кто-то должен остаться! Мало ли что вы мне подкинете! Иначе не поеду.
Грошевень, морщась, соглашается. Лорик и Гогуадзе запирают за нами. Гебисты косо смотрят на Алика. Очень не понравилось им, как он объяснил свое пребывание у меня: «Саша Глезер — мой кровный брат, и я прихожу к нему, когда захочу и зачем захочу».
Лубянка. Ровно месяц назад я был здесь в правом крыле. Теперь привезли в левое. На третий этаж не иду, а бегу — скорей бы в рукопашную! — перескакивая через ступеньки. Грошевень за мной.
— Не торопитесь, Глезер. Разговор у нас долгий.
В кабинете было присаживается, но:
— Я перекушу быстренько, а чтобы вам не скучно было, побудьте в комнате с товарищем Копаевым. Тоже наш следователь.
Я-то за целый день чашку чая да бутерброд с сыром в себя протолкнул. Вот и изгаляется. Через полчаса вернулся. Копаева поблагодарил, отпустил — и за стол. Я слева от него, за соседним. Вынимает и разглаживает протокол допроса. Но не заполняет. Сначала, мол, погутарим, а потом попишем. Спрашивает, где я достал книги, изданные за рубежом. Молчу. Придвигает ко мне уголовный кодекс.
— Посмотрите сюда. За отказ от дачи показаний можете получить год исправительно-трудовых работ.
Отбрасываю сборник в серой унылой обложке.
— Это ваш кодекс.
— Это наш советский кодекс!
— Нет, ваш!
— Александр Давидович! Мы арестовали группу спекулянтов антисоветской литературой. Почему вы не хотите нам помочь?
Опять в кошки-мышки со мной играют. Что ж, я не прочь.
— Орвела и Замятина купил на черном рынке в тысяча девятьсот семьдесят первом году.
— У кого?
— У спекулянта.
— Примет не помните?
— Николай Викторович, за три года не то что спекулянта, а любимую женщину позабудешь! Кажется, брюнет. Длинный.
— А Булгакова?
— Кто-то подарил на день рождения. — И поясняю: — У меня же по сто человек бывает! Подарки на стол в комнате сына складывают. Не разберешься, от кого что.
— А Набоков?
— Сосед принес.
У Грошевеня загорелись глаза.
— Фамилия!
Называю и добавляю:
— Он в Израиль эмигрировал.
На треугольном лице старшего следователя вздулись скулы:
— А Евангелие?
— Приятельница оставила, когда в Америку уехала.
Грошевень кладет передо мной лист бумаги:
— Напишите все, что рассказали.
