Требуют меня в кабинет декана факультета профессора Дунаева, приземистого мрачного человека с окладистой бородой и фанатичными глазами. Он оголтелый антисемит и неистовый борец с буржуазной псевдонаукой. Рядом с ним щуплый секретарь партийной организации.
— Вы понимаете, что собираетесь делать? — вкрадчиво спрашивает парторг.
— Мы устава не нарушаем.
— Да, по уставу можно жаловаться вышестоящей организации в обход нижестоящей (о, бедный русский язык!), но в истории комсомола такое случилось только один раз. И не забывайте, чем оно закончилось!
Известно, кровью оно закончилось, Ленинградское дело (тогда, правда, я об этом понятия не имел).
Парторг еще хочет сказать, но не успевает. Декан яростно бросается вперед. Изо рта у него чуть не вырывается пламя:
— Идите, Глезер! И помните — в нашей стране умеют наказывать виновных!
— Не только виновных, но и тех, кто их покрывает! — парирую и резко хлопаю дверью.
Никакого геройства в моем поведении не было. Это лишь сейчас ясно представляю, чем бы кончилось наше хождение в райком. Но Бог от беды избавил. Усатый батька кувыркнулся в черную пасть, и антисемитская кампания, грозившая перейти в черносотенные погромы, начала затухать. Они готовы были вот-вот разразиться.
К евреям приставали на улицах, издевались, избивали. Меня однажды выкинули на ходу из трамвая. В вагон влезли три здоровенных молодчика, которые принялись надсмехаться над беззащитной старушкой. Один из них почему-то обратился ко мне:
— Эй, парень, гляди, жидовка расселась! А мы, молодые русские, должны стоять!
— Сволочь! — не выдержал я, — и через мгновение распластался на мостовой. Хорошо, что на Крымском мосту трамвай двигался еле-еле. Я провожал его глазами, полными слез. Не от боли и не от страха, а от обиды: ведь вагон безмолвствовал хотя в нем находилось много народу, в том числе мужчин и даже офицеров (рядом-то Генеральный штаб армии!).
В те же дни трагикомическая история приключилась в коммунальной квартире на Фрунзенской набережной, где жила моя тетя, перенесшая расстрел мужа и лагеря — с дочерью и вторым мужем, архитектором, азербайджанцем, человеком глубоко культурным, но по-кавказски вспыльчивым. С ними соседствовала шумная супружеская пара: он водитель самосвала, она — толстая краснощекая домохозяйка. Едва моя двоюродная сестра или тетя появлялись на кухне, как поднимался визг:
— Опять вы, евреи, две конфорки заняли! Убирайте ваши кастрюли, жиды! Кончилось ваше время!
Как-то я заглянул в гости к родственникам. Мы сидели и мирно беседовали. Наташа вышла на кухню поставить чай. Вдруг оттуда донесся пронзительный крик. Выбегаем и видим злобно ощерившуюся подвыпившую соседку, сжимающую в могучей руке мясорубку. Ею она и ударила сестру по лицу. У той из разбитого носа текла кровь.
— Хулиганка! — чуть не с кулаками бросился на бабищу дядя.
— Жид! Жид! — вопила та.
Вскоре появился участковый милиционер.
— Что случилось, граждане!?
— Да вот, жиды расшумелись!
— Вы слышите?! — еле сдерживая негодование, проскрежетал дядя. — Она оскорбляет национальное достоинство! Вы обязаны привлечь ее к ответственности в соответствии с законом!
— Жид! — снова вскрикнула соседка, а милиционер хладнокровно попросил дядю предъявить паспорт.
— Для чего? Вы же видите, что она вытворяет?!
— Предъявите паспорт, гражданин! — сухо возразил представитель власти. Заглянув в него, милиционер с удивлением воскликнул: — Вы же азербайджанец!
— Да какое это имеет значение?
— Азербайджанец?! — изумилась соседка. — Так чего же он волнуется?
— А вы зачем оскорбляете человека, не разобравшись? — повернулся к ней участковый.
Тем дело и кончилось.
Но не будем придираться к примитивному антисемитизму и даже к насаждаемому сверху в послевоенные годы. Спишем его на злосчастный культ личности. Однако промелькнуло метеором маленковское время, прогромыхало хрущевское, наступило серое, бесцветное, коллективное, с незаметным переходом в брежневское, а еврейский вопрос разрастался и разрастался, как раковая опухоль.
написал когда-то знаменитый пародист Архангельский. То же можно сказать и о еврейской проблеме в СССР. «У, жиды!» — шумят обыватели. «Ату их, ату!» — кричат руководители.
Пытаясь доказать, что евреи равноправны, советские боссы на упреки сующих повсюду свой нос иностранцев, восклицают:
— А Ойстрах? А Ботвинник? А Гилельс? А…?
Рассказывают даже то ли как анекдот, то ли как действительную историю, следующее. Когда Хрущев приехал в Англию, его спросили насчет антисемитизма в СССР. Эмоциональный премьер возразил:
— У нас в оркестре Большого театра восемнадцать евреев! А у вас сколько?
— А мы не считаем, — ответили англичане.
