Обойтись без выдающихся скрипачей Ойстраха или Когана трудно. Эстрадные же сочинения споют и без евреев. Табу Лапина поставило многих популярных певцов в унизительное и очень трудное положение. Они ощущали себя людьми второго сорта. Они лишались столь действенной рекламы, как телевидение. В итоге часть из них эмигрировала. Чем не материал для Ильина? Пусть борется против дискриминации.
Весь сентябрь и октябрь Виктор Николаевич изучал мои докладные. В начале ноября пригласил меня к себе:
— Жену вашу с января наверняка берем на работу в Союз. Вам же нужно сходить к Регистану. С ним беседовали. И вот еще. Михаил Вячеславович просил вас позвонить.
Зашевелились на Лубянке. Не сомневаюсь, что им там все известно, что я предпринимаю, и рано или поздно они о себе напомнят. На первый взгляд, в их распоряжении было два варианта. Первый удовольствоваться тем, что домашний музей на Преображенке не функционирует, то есть Глезер живет тихо, и пусть себе живет, лишь бы не гадил. Второй — завербовать меня во что бы то ни стало, пойти на риск, презрев возможность скандала и разоблачения. Обещание предоставить Майе работу ничего не проясняло. Такой ход с малюсеньким пряником мог в одинаковой степени относиться к обоим вариантам. Но прежде заглянем к Регистану. В чем его, кругом зависимого от Лесючевского, убедили? Заведующий отделом поэзии нардов СССР хмур и неприветлив. Не обращаю внимания:
— Гарольд Габриэльевич, у вас уже два года лежит рукопись переведенных мной стихов Сайяра. Переводы одобрены автором. Почему не выпускают книгу?
— Вы знаете почему.
— Но в Профкоме литераторов меня восстановили…
Останавливает нетерпеливым жестом:
— Причем тут Профком? Если вы невиновны, пусть «Вечерняя Москва» даст опровержение.
Требует невыполнимого. У нас никогда ни одна газета с опровержением своих материалов, да вдобавок политического характера, не выступала. Позволить советским читателям усомниться во всегдашней правоте отечественной прессы нельзя. Это породит ненужные размышления.
— Да разве «Вечерняя Москва» напишет, что фельетон был клеветническим? Нереально.
— Не обязательно в такой форме… Может, они напечатают ваши переводы. Косвенно извинятся… — Тоже сомнительно. На то и рассчитано. Регистан же добавляет: — Во всяком случае на этом настаивает Николай Васильевич. Меж двух огней, меж двух столпов, Лесючевским и Ильиным, очутился холуй. Сейчас сбросил груз ответственности и полегчало. И прорвало его:
— Вас мне не жалко. А вот Майка, баба хорошая, из-за ваших дел пострадала…
Ну, спасибо за откровенность. До сих пор ссылались на сокращение штатов и вдруг… ценное признание. Когда-нибудь пригодится. Однако надо бы позвонить на Лубянку. Голос Михаила Вячеславовича сладок, как мед:
— Снова вы о нас совсем забыли. Приходится вас через кого-то разыскивать. Некрасиво. У вас трудности? Так пришли бы поделились. Пособили бы вам.
Отвечаю грубо и коротко:
— Я не намерен платить за вашу помощь стукачеством!
— Опять вы со своими странными предположениями! Приезжайте сегодня или завтра после обеда, когда удобно, и поговорим.
Когда я приезжаю на Лубянку, разыгрывает комедию:
— Александр Давыдович, вы пишете, что Мулерману закрыли дорогу на телевидение (не скрывает, что Ильин их ознакомил с моим докладом). Это же любимый певец нашей организации! Не правда ли, Андрей Григорьевич? Нужно Лапину разъяснить. А вам, Александр Давидович, Мулерман нравится?
Молчу. Гляжу на него в упор, и он вроде бы прекращает паясничать. Но тут же вживается в новую роль — друга и помощника. Жена, мол, по-прежнему не работает, вы переводов почти не имеете. Нужно что-то предпринять. А для чего я к вам пришел? Вы все можете, вот и предпринимайте. Год трепетесь, шантажируете, пытаетесь вербовать — хватит! Не точно эти слова, но, примерно, в таком духе крайне агрессивно из себя выбрасываю.
— Да все, что от нас зависит… — примирительно тянет Михаил Вячеславович.
У меня не хватает терпения дослушать его до конца.
— Не принимайте меня за ребенка! Вашу игру давно понял и ее пора заканчивать. Как написал Андропову: или арестовывайте, или дайте нормально жить, реабилитируйте.
О, мне тогда бы опыт 1974 года! Знал бы, что только так с ними и можно разговаривать. Вот и сейчас обескуражены. А я продолжаю наступать, интуитивно ощущая, что веду себя правильно. Возмущаюсь издевательской позицией Лесючевского, наперед уверенного, что «Вечерняя Москва» ни опровержения, ни моих переводов не поместит. А он, словно невзначай:
— Вы отнесите переводы в «Вечернюю Москву». Чем черт не шутит! — На его топорно сработанном лице всплывает укоризненная улыбка: дескать, вы к нам недружелюбно относитесь, в ЦК бежите, сулите поднять шум. Зачем? Вы у нас — и, пожалуйста, — устроим вам публикацию в «Вечерке».
