..Авдотья хозяйничала вовсю. Были подготовлены койки для ночлега, продавались свечи, пузырьки для «святой» воды, крестики. Торговля шла бойко, организованно. Икона, будто бы найденная за срубом колодца, стояла на почетном месте в доме Авдотьи. Вход сюда разрешался только с пожертвованием. Была разработана такса: за лицезрение иконы; за то, чтобы прикоснуться к ней; за молитву Егора, сына Авдотьи, которому будто бы открылась «святая» икона; за пузырьки с водой; за крестики. Здесь же открылось лечение, «святой» водой от трех до пяти дней.
Оказывается, Авдотья уже больше месяца орудовала возле колодца, но даже не сочла нужным сообщить об этом Проханову.
— Произошло довольно бурное объяснение. Авдотья вела себя дерзко. Бешеные деньги, стекавшиеся к ней со всех сторон, вскружили ей голову, и она решила, что не так уж трудно отделаться от компаньона. Глядя ему в глаза, Авдотья нагло заявила, что никакую икону она у него не получала, ее нашел Егор около колодца… Ежели отец Василий желает благословить это угодное богу дело, пусть сразу же и начинает.
— Допустим, дочь моя! — усмехнулся Проханов, предвидевший и такой вариант объяснения с Тераскиной. — Допустим, что не знаешь меня и видишь в первый раз. Я могу удалиться, но должен предупредить, что отсюда я прямой дорогой направлюсь в такое место, где интересуются прошлым людей, которые побывали при Гитлере и кое-что для него сделали. Пусть будет по-твоему.
Проханов поднялся, но уходить пока не спешил.
Авдотья явно опешила от такого оборота дела, но сдаваться не собиралась. К лицу ей бросилась кровь, и она не выдержала.
— Ну и говори. Что они мне сделают?
— Ничего особого. Просто подарят лет десять и на том удовлетворятся.
— А я расскажу на суде, как ты мне подсунул вот эту поганую мазню.
— Ага, стало быть, я ее отдал тебе?
— Все равно твой номер не пройдет. Вот ты где у меня! — и Авдотья показала сжатый кулак
— Да ну? — Проханов даже руками всплеснул. — Действительно страшно. А можешь ты, Авдотья, доказать, что это именно я, как ты выражаешься, «подсунул вот эту поганую мазню»?
— А что доказывать! Все знают, какой ты есть пройдоха.
— А вот за такие слова я просто-напросто привлеку тебя к ответственности. Это раз! Завтра же я пошлю бумагу в епархию, что в Плоском объявилась некая Тераскина и дурачит народу головы. Копию письма перешлю уполномоченному по православной церкви в облисполком, а может быть, и сразу в прокуратуру. Я напишу, что икону я видел, она никак не может быть святой и приведу кое-какие доводы. В том же письмо я потребую твоего, Авдотья, ареста за это вот жульничество. Присовокуплю ко всему прочему и делишки твои при немцах. Словом, я тебя предупредил. А теперь прощай. Больше, матушка моя, я уж тебя видеть не захочу, можешь быть уверена.
Он двинулся к выходу.
По мере того, как лилась плавная речь Проханова, от лица женщины отливала кровь. Потом у нее скривилось лицо и запрыгали губы. Только сейчас Авдотья поняла, как опасен этот человек. Как она могла решиться на такой поступок? Бес попутал, никак не меньше…
Перепуганная женщина повалилась Проханову в ноги, обняла их и, заливаясь слезами, стала умолять забыть о ее глупости. Он не спешил поднимать Авдотью. Проханов стоял, смотрел на нее и молчал, будто раздумывая — прощать ее или не стоит?
Нет, прощать он, пожалуй, не станет.
Проханов перешагнул через распластавшуюся на полу подлую бабенку и двинулся к выходу.
Авдотья завыла и поползла вслед за ним на четвереньках.
— Господи! Отец Василий, святой человек! Все возьми… Все забери, до одной копеечки. Только прости Христа ради. В слуги твои пойду, до смерти собакой буду служить, только забудь, забудь…
Она вскочила, метнулась куда-то за печку и вытащила объемистую сумку.
— Бери, бери, отец Василий, и будь они прокляты!
— И это все? — удивился Проханов.
— Вот тебе крест святой! — она упала перед иконой на колени и стала креститься.
Проханов рассмеялся.
— Только что называла ее поганой, а теперь клянешься перед ней. Нет, Авдотья, ты не заслуживаешь моего прощения. Неискренняя ты. Полагаешь, я глуп? Тут всего пять-семь тысяч, а ты целый месяц орудуешь: Зачем мне голову морочишь?
Он перешагнул порог. Вслед за ним метнулась Авдотья.
— Не губи, родимый! Все, все отдам, — поднажала на голос Тераскина и загородила телом дверь из сеней.
Проханов вдруг смял ей кофту на груди, рывком притянул к себе и прохрипел:
— Змея подколодная! Я раздавлю тебя, как мокрицу пуганую, если ты не выложишь мне все. Все до единой копейки. И будешь носить каждую неделю. Сама! Поняла? Или я тебя сгною в тюрьме. Все твои тюремные знакомства знаю. Забыла Королькова, потаскуха несчастная? Так я тебе напомню… Иди!
Проханов повернул ее спиной к двери, ведущей в комнату, и с силой толкнул. Авдотья упала на пол, но даже не охнула. Она тут же вскочила и, подняв крышку подвала, загремела по лестнице. Через минуту она вынырнула из подвала бледная, с глазами, в которых застыл ужас, и сунула Проханову тугой холщевый мешок.
