Но не торопитесь их жалеть! Оба персонажа не так просты, как кажется. Они олицетворяют собой множество уровней Зла, из них важнейшее — Зло демиургическое (рождение Колобка), и Зло покорно-христианское, сама жизнь, ибо они — атомарные индивиды, обыватели, привыкшие смиренно терпеть. (В них «славянское рабство»).
Они «жили-были», то есть, проявляли инстинктивную, механическую животность, инерциальность простейших. Они — обитатели низших миров, метафизические микробы. Их не жалко. Их страдание не глубоко. Это тупое страдание плоти. При этом они опасны и жестоки, как часть демиургического воинства. Их «жить-быть» обладает настойчивой очевидностью яви. Они «жили-были». И они будут «жить-поживать».
Колобок уязвим рядом с ними. Ведь его страдание экзистенциально, метафизично. Он — более дух, идея. Но при этом он обречен на плотское — его сделали из теста, он вкусен, его можно съесть.
Дедушка и Бабушка не милые, пряничные безопасные старички.
Они как бы недобрые, нехорошие. В них девидлинчевская шизоидность. Они нюхают кокаин. Может быть, они слушают джаз. Они развратны.
Они — та сатанинская парочка, живущая в Домике на Обочине, в замке за лесом, на дьявольском пустыре, там, где пропадали скот и дети.
Не из их ли головок лепили они своих первых колобков? Они — обреченные на маньячество монстры из архетипического фильма ужасов.
Колобок — бунтующая сущность, нарушившая законы жанра.
На первый взгляд, он гностический анархист, ведь он не декларирует ни своих мотиваций, ни целей. Но в нем не кроулианское «делай, что хочешь», а русское «или право имею», нечто, осуществленное «По Щучьему Веленью» (если эта Щука — внутри).
Сатанинская парочка хохочет: «Катись, Колобок! Впереди Догвиль, там тебя и распнут!»
Но Колобок — не Грейс двухсерийного приближения к насилию. Колобок стреляет сразу, разрывая ловкими пулями декорации города. И его фальшивые жители умирают.
А Колобок совершает новую инициацию — Инициацию Убийством.
Дедушка и Бабушка — еще и герои русской некрошизы, неофиты Юфита, с мамлеевскими утробушками.
Утроба — глубина патологии, бездна клыкасто-хищная, кишечник бога. То коллективное бессознательное, что превращает людей в тотальных поедателей.
Большая жратва.
Здесь бегство Колобка деликатесно.
Упустить его — светская игра, гурманство. Этикет позволяет играть в Колобка. Играть в Колобка можно долго. Но, в конце концов, Колобка ДОЛЖНЫ съесть. В этом трагизм, обреченность, Судьба Героя, Камю, «Миф о Сизифе», экзистенция пищи.
И, дабы не погибнуть бессмысленно, Колобок совершает Инициацию Отравлением. Колобок отравлен, но он не мертв, «Вопрос не в том, чтоб „Быть или не быть“, Как избежать обоих состояний?»
Превращение Колобка в особую субстанцию, уходящую за грани жизни и смерти, достигается отравлением. Алхимическая фантазия. Полониевая улыбка.
Колобок, наконец, отдает себя на съедание. Но в этом он не Христос, а Токсический Мститель, Черный Чернобыльский Маг, зариновое озарение Секо Асахары.
И бледным, как античная маска смерти, лицом убитого Литвиненко, губами его мраморными, смрадными изрыгается глумливый убийственный смешок. А над ним щербатым скальпом Ющенко, болезненно-желтым месяцем, повисло НЕЧТО СМЕЮЩЕЕСЯ — ХОХОЧУЩЕЕ
НИЧТО…
А потом тихонько улыбнется месяц, и обернется Колобком.
Впереди у Колобка битва с Богом.
Бог умер. Да здравствует Колобок!
Конец.
Этой политической осенью в Россиюшке открылась дорога в ад. Она всегда была раскрыта для тех, кто понимает толк в метафизике определенных сфер. Но никогда доныне эта дорога не делалась столь коммунально-доступной, столь открытой для всех.
А в глубине Черной Дыры — и вправду, вместо лубочного «бога», вместо мистического фюрера, даже вместо «батюшки-царя» сидит покрытая волдырями, что твоя карта Евразии, тошнотворно-инфернальной расцветки Крыса. И уплетает за обе щеки какого-нибудь (например) начальника сварочного цеха.
Самое главное, что за всей этой черной воронкой, за всей этой русской бездной — ничего нет, абсолютный ноль, пустота. Которые на поверхности лишь отражаются обманчивым мреяньем псевдосмыслов, порождающими излишние движения, некую призрачную суету, ошибочно принятую за жизнь.
