Р' центре фантастического романа — СЃСѓРґСЊР±Р° талантливого ученого Артамонцева, занимающегося исследованием РїСЂРёСЂРѕРґС‹ Пространства-Времени.Читатель знакомится с ученым в период его работы в Р
Все бессмысленно. Все неисправно. Наш мир состоит из множества не пригнанных друг к другу шестеренок. И дело здесь не в механизмах, а в Часовщике. Не хватает Часовщика.
Не знаю, кто из двоих моих спецредакторов препроводил предлагаемый вашему вниманию роман этим эпиграфом. Во всяком случае, я к нему никакого отношения не имел. Он был отпечатан на отдельном листке и приклеен к первой странице рукописи.
Может быть, эпиграф предложил ныне здравствующий и находящийся в отставке бывший президент МАГа — Международного Агентства по исследованию глобальных проблем человечества — профессор Сато Кавада?… Вполне возможно.
Не исключено также, что его отпечатал старший научный сотрудник Московского Института Человека, который просил сохранить его инкогнито и не указывать его фамилии…
Комментарии первого и немногие замечания второго читатель обнаружит на страницах этой книги.
Однако считаю необходимым подчеркнуть следующее. Он, эпиграф этот, кто бы из них его не присовокупил к роману, на мой взгляд, как нельзя лучше отвечает замыслу всего повествования.
Вместе с тем, считаю необходимым подчеркнуть следующее. Он, эпиграф этот, кто бы из них его не присовокупил к роману, на мой взгляд, как нельзя лучше отвечает замыслу всего повествования. Надеюсь, читатель разделит мое мнение. И согласится с Экзюпери. И не только с ним.
«Бисмиллах рахман рахим!»[1] — В страхе озираясь в темноте, воскликнул он.
В комнате самозабвенно заливались сверчки, а на дворе голосами тех же сверчков, кузнечиков и прочей пугливой и невидимой живности пела ночь. Стояла благостная, ничем не потревоженная тишь.
Напугала жена. Схватив его за плечи и прижавшись к нему, она по-своему, по-франкски, шептала: «Не пущу. Не пущу…».
Ей что-то приснилось. То ли дом её детства в далеком королевстве франков, то ли свирепые рожи корсаров с окровавленными клинками ятаганов, то ли свора шакалов, набросившихся на нее в сыпучих барханах степи Гозэль-Ганнан…
…Он её нашел там, в изножии угрюмой и сухой тысячелетней старухи — горы Шарр. В песках, поющих день и ночь печальные песни…
Их караван возвращался из Мекки домой. В Медине они задержались, и Исмаил, совершавший хадж[2] в святые места, упросил старшину каравана — шемахинского купца Джамаладдин-бека пойти через чёрную пустыню Харат-Хайбар, чтобы своими глазами и ушами увидеть и услышать это сотворенное Аллахом чудо — Поющие пески. Другому Джамаладдин-бек отказал бы. Всё-таки Гозэль-Ганнан в двух фарсангах[3] от караванного пути. Но просил не кто-нибудь, а сам логман[4] Исмаил. Теперь Хаджи Исмаил. Врачеватель персидского шаха Омара и всего Ширазского двора.
Логман не раз оказывал ему, Джамаладдин-беку, различные услуги в Ширазе. Помогал от души, бескорыстно. На то были свои причины. Джамаладдин помнил его отца — грозного кази, судью шемахинского хана. Рассказывал ему о нём. Когда Джамаладдин говорил о последнем часе его родителей, на глаза Исмаила набегали тяжёлые горошины слез.
…Родители были убиты на рассвете дня 26-го раджаба 1094 года по хиджри… Будущему логману Хаджи Исмаилу шёл четвёртый год…
Он очнулся от ушиба. Больно ударился головой. Помнит, как над ним проносились кони. Много коней. Со взмыленных их крупов на него шлепками падала пена. Животы коней летели над ним так, словно кто-то огромный и сильный бросал через кусты терновника, где он лежал, тугие бурдюки с водой… Помнит, что не плакал. Понимал: надо затаиться. Надо молчать. Вокруг рыскали всадники. Они искали его. Долго они шныряли по склону, пока, ругаясь, проклиная и богохульствуя, не ускакали восвояси. И тогда Исмаил стал хныкать. В терновнике, едва живого, нашла его родная бабка. И он помнит, как она рыдала над ним и безумно смеялась. А когда успокоилась, сказала: «Запомни, внучек, сегодня 26-го раджаба 1094 года ты, родившись заново, пришел в этот мир сиротой…»
До этого кровавого события он, казалось, не жил. Не помнил себя. Разум прозрел его под копытами убийц его родителей. Именно тогда пришло к нему осознание себя. Именно тогда. Как жил до разбойного набега на Шемаху, Исмаил не помнил, а вот после мог рассказать о каждом прожитом дне своём — что чувствовал, что думал, что видел.
Бабка увезла его в Шираз к своему старшему сыну, Ахмед-аге, служившему там придворным астрологом. Он-то и воспитал Исмаила. Пристрастил к наукам. А когда мальчику стукнуло тринадцать, дядя с ним отправился в Бухару, где определил в медресе изучать медицину. Это было лучшее учебное заведение Востока, в стенах которого ещё витал дух великого Абу Али Ибн Сины. Преподавать здесь считалось за честь. Сюда съезжались лучшие знатоки Ислама, философы, астрологи и лекари.
