— Не шопинг был у тебя сегодня, — сказал я, тускло глядя на эту кучу дерьма и почесывая затылок. — Не шопинг, а жопинг (тогда и появилось это слово в нашем обиходе).
— Уж не ревнует ли меня мой писатель к Тюльпанову? — весело огрызнулась Вика.
— Это равносильно тому, как если бы красавица ревновала своего мужчину к чудовищу.
— А если чудовище лучше трахается?
— Так и красавицу можно научить. Я же ведь тебя научил. И на удивление быстро…
(Эх, крошечка моя. И вправду научилась она: буквально уже через три дня стала испытывать неподдельный оргазм, что меня в свое время слегка озадачило и даже подумалось мимолетно, что все это какая-то огромная, чудовищная ложь: девчонка выполняет некую миссию, вся ее любовь — хорошо срежиссированная игра, в планы которой входит даже хирургическое восстановление невинности, но лишь физиология выдала ее, и не смогла девочка устоять перед мужской плотью, огромным вибрирующим фаллосом…)
Я сказал, чувствуя знакомое покалывание давно забытой писательской ревности:
— Получается, что этот Тюльпанов вроде как хорошо трахается. Да? Совсем мою женку затрахал?
— Да нет, тут другое, — Вика вдруг стала серьезной и вскинула на меня свои светлые глаза. — Я вчера читала этого «писателя», — она явно произнесла слово в кавычках, — и все думала: почему печатают его, а не тебя? И читают, если печатают. Я подумала: есть какой-то секрет успеха. Казалось, я вот-вот его разгадаю. Но только будто бы подошла к самому краю, но тут книга и кончилась.
— Тебе-то зачем секрет успеха? — спросил я.
— Как зачем? Я хочу узнать его, чтобы поведать своему любимому мужчине. А писатель этот Тюльпанов так себе.
Милая моя, наивная, хорошая девочка. Так себе. Тюльпанов — это не так себе, бери больше. Тюльпанов — это вообще никто. Но что-то странное произошло с нашим миром, словно где-то на рубеже девяностых планета влетела в облако дебилизируещего межзвездного газа…
В те дни с семейной жизнью было покончено на неделю. От рассвета до заката Вика поедала по одному Тюльпанову. Прогуливаясь по своему жилищу (пятнадцать шагов без захода в спальню), я время от времени видел мелькание ее влажного пальца и кровавого язычка. Семейной жизнью я назвал посуду, уборку, еду… Все это она делала едва. Трах же наш не вышел из своего беспорядочного, примерно четырехразового суточного цикла.
Моя молодая жена оргазмировала с Тюльпановым в голове, и я ненавидел их обоих.
Мысль № 11
Мягкий русский триллер — потому что он вялый и слабый, полный необязательных слов… Правда, обыграть мягкую обложку не получится, поскольку эти «триллеры» выходят в очень твердых обложках, чтобы издатели могли наварить больше бабла.
Мысль № 12
Виски я пью не потому, что гурман, а попросту — от похмелья. Чем лучше виски, тем слабее бодун.
Мысль № 13
В начале девяностых, когда с литературы были сняты цензурные протезы, я подумал: вот оно, пришло мое время.
Как бы не так. В срочном порядке были изготовлены протезы новые. Задушил бы этого Тюльпанова своими руками. Взял бы его за волосы и тер лицом об асфальт, пока лицо его не стало вполне азиатским.
Зачем, за что? Да потому что: «Ребята! А ведь на его месте должен был быть я…»
Мысль № 14
Застав этот мир на сломе эпох, первую половину жизни я провел при социализме, вторую — в этом ублюдьем дерьме. Самое смешное, что было бы вполне комфортно, если бы жизнь прошла наоборот: стариком — при социализме, юношей — в ублюдьем дерьме.
Мысль № 15
Всё, что происходит со мной, как-то не так — недоделано, несовершенно, будто бы кто-то, где-то высоко над [неразборч.] пишет свой убогий черновик графомана.
Вот, образовалась у этого человека молодая жена. Казалось бы, можно только завидовать ему. Но нет. Девушка молодая, но некрасивая. И уже никакого значения не имеет ее возраст.
[На полях: «Ох нихуя себе. Вот что ты, оказывается, обо мне думал, урод. А ведь ни словом не обмолвился, гнида. Почему же ты тогда меня так желал? Почему так и называл — желанная моя?»]
Так я называю сию главу, ибо жажду завязать, наконец, отныне и навеки. Свадебный запой не в счет, это получилось по инерции, автоматически, вроде как Шура Балаганов залез в кошелек — тогда, в трамвае, в самый счастливый миг своей жалкой жизни. Была, правда, еще одна великая пьянка, но и она имеет объяснение…
Сегодня ночью Вика вдруг сказала:
— Я бы хотела с тобой напиться.
— Да неужели? — притворно удивился я.
— Именно. До потери памяти, до чертиков.
— Странное желание, девушка, ты меня удивляешь.
— Пусть это будет в последний раз, самый последний для тебя.
— Последняя пьянка писателя, — декламативно пошутил я.
— Да, — сказала Вика. — Потому что все это серьезно. Люди на самом деле умирают. И не только бомжи. Бывает, что от какой-то отравленной водки. Вот, недавно недалеко от дома подруги отравился бывший учитель, хороший, безобидный человек.
— Мир праху учителя, — тихо сказал я.
Вика сидела по-турецки, на другом конце кровати, я видел ее полураскрытое лоно.
