Протасов никогда не общался с шантрапой, однако кое-что из воровского жаргона знал и с горем пополам ухватил смысл рассказа. Правда, не вник в последнюю фразу про «чичи».
– …Я вообще в людные местечки – ни ногой, – заверил Мишка. – Вот солнце чуток прогреет – пойду другой угол искать. Может, сарай какой разыщу или голубятню.
– Верняк, так и надо. Я б тебя на Малую Андроновскую свел – там моя алюра ( алюра – девушка)проживает, – сказал Амбал, – да не могу. Ее папаша больно злой на меня…
Солнце поднималось все выше, освещая вымытые дождем улицы посвежевшего города. Пацаны спустились с чердака, осторожно выбрались из заброшенного дома. Оглядываясь и прислушиваясь, прошли пустырем к Дровяному переулку. Тут решили попрощаться.
– Ну, держи краба, – протянул руку Амбал, – ты, Миха, теперь мой корень.
Тот пожал руку и, прежде чем направиться в свою сторону, спросил:
– Слушай, а мелочи у тебя не найдется?
Вопрос был необычным. Юный бандит нахмурился.
– Я не просто так прошу, – поспешил объясниться Протасов. Вынув из кармана фотокарточки, он показал их новому приятелю.
– Вот. Могу продать задешево.
Амбал усмехнулся и принялся рассматривать голых женщин.
– Старые. Затертые, – оценил он через минуту. – На трешке сойдемся?
Цены после начала войны начали расти. Однако на три рубля можно было затариться ржаным хлебом и еще прикупить папирос.
Мишка быстро согласился:
– Давай!
– Не шурши граблями, а шелести рублями. – Амбал с улыбкой протянул ему трешку.
Получив деньги, Протасов помчался в ближайший магазин…
Короткая июльская ночь заканчивалась, над восточной окраиной столицы занималась заря. Появились дворники в светлых холщовых фартуках и в таких же рукавицах, за углом прогрохотал первый трамвай. Простые горожане в этот ранний час еще спали, а в окнах Управления Московского уголовного розыска уже горел свет.
Ивана Харитоновича ждать не пришлось – он прибыл в Управление почти одновременно с основной группой. По его мрачному лицу подчиненные поняли: жертва нападения не выжила.
– Помер. Едва доехали до больницы, стали выгружать носилки, тут он и отошел. Крови много потерял, – пояснил Старцев. И попросил: – Чайку бы испить, а, братцы?..
Схватив пустой чайник, молодой Ким бросился в коридор.
Вася Егоров коротко доложил о результатах осмотра места преступления и опроса проживающих поблизости граждан.
– Я догадывался, что у него есть мотив, – негодовал Старцев, расхаживая по кабинету и оставляя за собой клубы табачного дыма. – Чуяло мое сердце, что вторая версия слабовата. Уж больно, сукин сын, хитер и осторожен!..
После изучения материалов недавних убийств у сыщиков появилось две версии происходящего. Первая предполагала похождения матерого убийцы, скрупулезно готовящего свои преступления. Подготовка заключалась в поиске жертвы и слежке за ней, в выборе места и времени нападения. Мотивы, побуждающие преступника к убийству определенных людей, пока были не ясны – над этим предстояло поработать. Вторая версия отличалась чрезвычайной простотой, однако сбрасывать ее со счетов никто не собирался.
В январе и в апреле 1945 года муровцы задержали двух убийц; один орудовал на юго-востоке столицы в районе Ленинской слободы, другой – на юго-западе, у Воробьевского шоссе. Оба к моменту задержания успели отправить на тот свет в общей сложности девять граждан.
При первых же контактах с задержанными оперативники поняли, что перед ними абсолютно невменяемые люди, что позже подтвердили и медики. Так что в «общении» с новым убийцей следовало быть готовым ко всему. На этот раз группе Старцева повезло. Девушки, ставшие случайными свидетелями нападения на мужчину в Земском переулке, спугнули своими криками убийцу, и у того впервые дрогнула рука. Жертва носила фамилию Зиновьев – в кармане несчастного лежали документы. Лезвие ножа попало ему в шею под углом, по касательной траектории. Тем не менее рана оказалась смертельной – Зиновьев скончался спустя минут сорок. Врач «Скорой помощи», сопровождавший потерпевшего в больницу, протестовал, но Старцев все-таки успел задать ему несколько вопросов.
Пока Костя Ким заваривал чай, Иван делился полученными сведениями:
– Сразу после нападения Зиновьев в шоковом состоянии повалился на асфальт. Убийца услышал женский визг и заметался: то ли хотел добить жертву вторым ударом, то ли не знал, куда бежать. В этот момент он и выронил зеркальце.
– Какое зеркальце? – перебил Бойко.
– Женское. Небольшое такое.
– Но мы не нашли там осколков!
– Все верно. Оно не разбилось, потому что было заключено в бронзовую оправу. Этакую… «резную, с гравировкой в виде разных завитушек и буквой «А» в середине», – как сказал покойный Зиновьев. Упало оно перед его носом с характерным звоном. Он хоть и с дыркой в шее был, не заметить зеркальца при таком раскладе не мог.
– Там же было темно, – не сдавался Бойко.
Во время войны он нарвался на немецкую мину-ловушку в виде автоматического карандаша и лишился пальца. С тех пор подвергал сомнению любой факт и перепроверял его по три раза.
