– Как вы добры, что поощряете меня, – сказала мистрис Эйрикорт. – Нет, благодарю вас, я не сяду. Моя исповедь не будет продолжительна. Мне надо поскорее дать вина моей бедной дочери. Такой знаток человеческой природы, как вы – говорят, что все священники знатоки человеческого сердца, ведь к ним всегда обращаются в затруднительных обстоятельствах, и они выслушивают действительные исповеди – такой знаток должен знать, что мы, бедные женщины, к несчастью, подвержены прихотям и капризам. Мы не можем преодолевать их как мужчины, и милые, добрые мужчины обыкновенно снисходительны к нам. Ну так вот, знаете ли вы, что поместье Винтерфильда есть один из моих капризов, я говорю прямо. Короче, отец Бенвель, Бопарк-Гауз мне положительно противен, и я думаю, что Кловелли превознесен не в меру. Я не могу подкрепить своего мнения ничем, но все-таки остаюсь при своем, хотя сознаю, что это чрезвычайно глупо с моей стороны, это несколько непоследовательно, но я этому не могу помочь и уверена, что вы меня простите. Нет такого населенного места на земном шаре, которым я не готова была бы интересоваться, за исключением Девоншира. Я так сожалею, что вы туда ездили. В следующий раз, когда у вас будет свободное время, послушайтесь моего совета – поезжайте на материк.
– Мне бы очень этого хотелось, – сказал отец Бенвель, – только я не говорю по-французски. Позвольте мне принести вина мисс Эйрикорт.
Он говорил очень сдержанно и спокойно. Оказав любезность Стелле и взяв от нее пустой стакан, он простился, высказав перед уходом просьбу, вполне охарактеризовавшую его:
– Вы останетесь в городе, мистрис Эйрикорт? – спросил он.
– О, конечно, теперь самый сезон!
– Могу ли я иметь честь зайти к вам и поговорить несколько подробнее о материке?
Он не мог сказать яснее мистрис Эйрикорт, что вполне понял ее и намерен сделать новую попытку. Проживши полжизни и утвердившись в светских хитростях, она тотчас сообщила ему адрес с приличными случаю любезностями.
– В пять часов, по средам, у меня собираются на чашку чаю, отец Бенвель, не забудьте!
Когда он ушел, она отвела дочь в дальний угол.
– Не бойся, Стелла. Этот хитрый старик желает почему-то разузнать о Винтерфильде. Ты не знаешь почему?
– Право, мама, не знаю, я ненавижу его!
– Тише! Ты можешь ненавидеть его сколько тебе угодно, но только будь с ним вежлива! Скажи мне: была ли ты в зимнем саду с Ромейном?
– Да.
– И все идет хорошо?
– Да.
– Милое мое дитя! Боже мой, боже мой, вино тебе нисколько не помогло, ты бледна по-прежнему. И во всем виноват этот патер! Ну, полно, полно, предоставь отца Бенвеля мне.
Когда Стелла ушла из зимнего сада, бал потерял для Ромейна всю свою прелесть, он вернулся в свою гостиницу. Там его дожидался Пенроз, чтобы поговорить с ним. Ромейн заметил на лице своего секретаря признаки сдерживаемого волнения.
– Случилось что-нибудь? – спросил он.
– Ничего особенно важного, – отвечал грустно и сдержанно Пенроз. – Я только хотел просить вас дать мне отпуск.
– Хорошо. Надолго ли?
Пенроз колебался.
– Перед вами открывается новая жизнь, – начал он, – и если вы надеетесь, что эта жизнь будет счастлива – о чем я молю Бога, то я вам более не нужен, и мы можем не встречаться более.
Голос его задрожал, и он не мог продолжать.
– Не встречаться более?! – повторил Ромейн. – Если вы забыли, любезный Пенроз, сколькими счастливыми днями я обязан вашему обществу, то мне еще не изменила память. Знаете ли вы в самом деле, какова будет моя новая жизнь? Сказать ли вам, что я говорил сегодня вечером Стелле?
Пенроз с мольбой протянул руку.
– Ни слова, – сказал он с жаром. – Окажите мне еще одно одолжение – позвольте мне приготовиться к предстоящей перемене, не делайте никаких признаний, чтобы разубедить меня. Не считайте меня неблагодарным. Я имел причины говорить то, что я сейчас сказал, – назвать их я не могу, но только одно могу вам сказать – это важные причины. Вы говорили о моей преданности вам, если вы хотите вознаградить меня в сто крат более, чем я заслужил, то помните наши разговоры о религии и примите книги, которые я просил вас прочесть, как подарок от друга, любящего вас всем сердцем. Какие бы новые обязанности вы ни приняли на себя, они никогда не совместятся с высшими потребностями души, вспоминайте иногда обо мне; покинув вас, я опять вернусь к уединенной жизни. Мое бедное сердце переполнено братской любовью в этот последний момент, когда я прощаюсь с вами, может быть, навсегда. А что составляет мое единственное утешение? Что помогает переносить мне мою тяжелую участь? Вера, которую я исповедую. Помните это, Ромейн. Если наступит когда-нибудь время горестей, припомните это.
Ромейн был более чем удивлен, он был поражен.
– Зачем вам нужно покидать меня? – спросил он.
– Так будет лучше и для вас, и для нее, если я устраню себя из вашей новой жизни, – возразил Пенроз.
Он протянул руку, Ромейн отказывался отпустить его.
– Пенроз, – сказал он, – я не могу согласиться с вашим решением, дайте мне какую-нибудь надежду. Я должен, я хочу вас видеть снова.
Пенроз грустно улыбнулся.
