- Я уже ничего не боюсь. Даже тогда не боялся, когда мою фамилию приписали к еврейской. Правда, Зиновий Борисович... Вы чувствуете? И приписывать не стоит! Само собой вроде разумеется. Но так уж случилось. Я Зиновий Борисович, потому что отец мой дал мне имя своего друга Зиновия, действительно, еврея. Сам отец был Борис. Но Борисом был и Годунов. Что же, и ему надо было приписывать, что он еврей?
Резко и требовательно зазвонил телефон. Мещерский важно встал и не спеша подошел к столику, где аккуратно, в нишу был упакован белый аппарат.
Он слушал внимательно, говоря при этом "да, да, да". Вдруг повернулся ко мне и пальцем подозвал меня к телефону.
- Ты можешь сама поговорить с ним. Он сейчас рядом со мной.
Я взял трубку и, грешным делом, надеялся услышать голос Марины Евгеньевны. Но мне страшно везло в этот день. Во-первых, откровения Мещерского, а, во-вторых, там на той стороне, на том конце Планеты, была Лена с простуженным хрипловатым голосом и теми вольными манерами, которые были приобретены в его доме, где ей всегда дозволялось говорить все, что она думает.
- Мама не дала тебе мой адрес, - когда мы обменялись приветствиями, прохрипела она. - Ты знаешь, зеленый огурчик, она тебя испугалась, ха-ха-ха! Ты только не обижайся. Но твой удел покорять официанток и комендантш общежитий. На нашего брата ты не тянешь.
- Это почему же? - стал я ерничать.
- Так захотел бы - нашел.
- Но мама твоя не велит?
- Мама оставляет тебя для себя, ха-ха-ха!
Смех ее был груб, раскатист. Мне теперь показалось, что ничуть она не больна, а просто у нее такой теперь голос. Это от курения, как я вычитал недавно в газете, и от того, что женщина пьет. Мне не хотелось в это верить. Лена все равно волновала меня даже на расстоянии. И я, не стесняясь ее отца, стал напрашиваться к ней в гости.
- Я, зеленый огурчик, не в форме.
- Что это для меня значит?
- Много. Я, мой милый, выгляжу так же, как моя дорогая молодящаяся мамаша.
- А разве это плохо?
- Для моих лет?
- Мы еще с тобой действительно зеленые огурчики.
- Нет, нет! И не напрашивайся... Вот если после твоего приезда из Ленинграда...
- Но я не собираюсь в Ленинград.
- Ты должен поехать в Ленинград.
- Зачем?
- Там Игорь Железновский. Он давно сказал, что хотел бы видеть тебя.
- Твоя мать дала мне его московский адрес.
- Он долго будет в Ленинграде. Я тебе советую поехать. Ты кое-что узнаешь... У тебя есть время?
- Двадцать дней с гаком. А где я его найду?
- Он звонил мне вчера из гостиницы.
- Она назвала гостиницу и номер, в котором остановился полковник госбезопасности Железновский.
- Поедешь?
- Поеду.
- Только, пожалуйста, не рассказывай ему, как относятся мои предки к этому... к этому беглецу, ха-ха-ха!
- Постараюсь.
- Постарайся, зеленый огурчик. И потом постарайся приплыть ко мне, лады?.. - Неожиданно голос ее стал мягким, женским, очень дорогим мне: Она уже шептала: - Все-все! Как помню, зеленый огурчик!..
"Зеленый огурчик!" Это тогда, когда за нами захлопнулась дверь, когда она спросила, не боится ли мальчик, который пришел к ней, ревнивого ее мужа, не боится ли, если вдруг он - с пистолетом, тогда она, прижавшись губами к моему лицу, сказала: "Ах, ты еще совсем зеленый огурчик!"
Пип-пип-пип! Лена положила трубку, а я в недоумении глядел на нишу и спрятанный в ней аппарат. Зиновий Борисович же глядел на меня, неодобрительно щурясь.
- О чем вы договорились? - спросил, наконец, он.
- Лена хочет, чтобы я поехал в Ленинград, к Железновскому.
- Он разве там? - подозрительно поглядел на меня Мещерский.
- Лена уверяет, что там.
- Да не может этого быть! Я звонил ему позавчера в Москву... А что вы решили?
- Если честно признаться, меня это волнует вот уже год. Я прожил тогда год спокойно. А потом, когда пришло письмо от вдовы Павликовой в адрес полковника Шмаринова, то я подумал... В общем, после этого как-то я завертелся. И верчусь, верчусь вокруг да около. А не знаю - зачем?
- А кто такая Павликова?
- Вы не знаете? Это вдова начальника заставы, где перешел границу ваш зять.
- Меня волнует только зять, - жестко сказал Мещерский. - И то он здесь! - Приложил руку к сердцу. - Только здесь.
- А меня волнует и Павликова, и мама замполита заставы, и все солдаты, и все сержанты, которые теперь тянут лямку в тюряге! - крикнул я.
- Хорошо, что же вы кричите? Вы хотите, чтобы я уточнил, где Железновский? И даст ли он вам материалы еще и про Павликову? Я не знаю, не знаю... И не хочу знать... А уточнить... Я завтра вам сообщу. Где вы остановились?
Я назвал, где остановился.
- Я узнаю ваш телефон.
- Зачем? Я вам его назову. - И дал ему номер телефона. После того, как я выступил несколько раз в центральной прессе, меня стали селить в хороших номерах, как правило, с городскими телефонами.
На следующий день, ранним поездом, я выехал в Ленинград. Я давно мечтал побывать там. А тут случай. Когда я позвонил Мещерскому сам, не дождавшись его звонка, он извинился и заверил, что только-только собирался со мной связаться, однако дела не позволили ему сделать этого.
- Вы поезжайте к Игорю. У него действительно для вас кое-что имеется.
