Я шел около штаба дивизии. Вдруг меня кто-то окликнул. Старшина Кравцов! Он был до этого близок. Мы с ним проворачивали дело по защите этого писаря-шпиона. Кравцов был всегда мягок, у него круглое добродушное лицо всегда по-бабьи жалостливое. Он тогда страдальчески выставлял свое это лицо, когда на только что отшумевшем собрании остались одни члены бюро, которым поручили составить все документы и сказал:
— А шут с ними! Пусть выгоняют! Дослужим и в части!
— Чего это ты решил, что выгонят? — спросил кто-то.
— Так в омут лезем. Закроют все выходы потом. И все закроют.
— Что — все? — опять последовал вопрос.
— Все… И институт, и продвижение по службе…
Он тогда уже знал все. Я же был романтик. Я пер напропалую. А он шел в омут. Кравцов был лучше меня. Сильнее меня. И теперь он был лучше меня, потому что, испугавшись, наконец, я не представлял бы, как мог в таком положении его пригласить к себе. А старшина Кравцов взял меня за плечо дружески, при свете лампочки его лицо было сегодня суровым, губы сжались:
— Идем ко мне!
— Зачем? — поначалу не понял я.
— Скажем… в случае чего… Комсомольские дела приводим в порядок.
— Зачем? — Я непонимающе все глядел на него.
— Так надо… Так мой начальник сказал.
Начальником у него был полковник Матвеев. Наш начальник политотдела. Я запомнил однажды его на стрельбище, когда получил уже офицерские погоны и был срочно из редакции вызван на стрельбище. Матвеев стрелял с обеих рук. Стрелял в две мишени. В одной из пятидесяти было сорок два очка, в другой — сорок три. Его потом, когда я уже учился в Ленинграде, обвинили в многоженстве. Хотя у него была одна жена. Может, были другие женщины. И, может, та, которая написала в политуправление округа, претендовала на его любовь, но, говорят, он тут был ни при чем.
Мы зашли в уютный кабинет, хорошо обставленный небольшими картинками патриотического характера («Переход Суворова через Альпы», «Полтавская битва» и еще что-то), и стали копаться в бумагах.
— Ты побудь тут, — сказал через некоторое время Кравцов, — я сбегаю в туалет. Чаю надулся сегодня…
Мне уже давно жгла боковой карман бумажка, которую передал полковник Шмаринов. Лишь только старшина вышел, я сразу достал ее.
«Дорогой мальчик, зеленый огурчик! — читал я с бешено колотящимся сердцем, ибо эта записка пахла теми же духами, от которых у меня кружилась голова. — Я пишу тебе наспех, и ты, умненький стилист, не ищи моих ошибок. Я передаю эту записку, верю в это, с надежным человеком. Прочтешь — сразу уничтожь ее. Ж-ский вверг тебя в опасность. Как огородиться тебе? Я имею в виду — огородиться от этой опасности? Не знаю, не знаю… За все то, что вы пережили с Ж-ским, не прощается. Тебе надо впредь — и долго! — не высовываться и жить с оглядкой. Больше идти на компромиссы. Не разобъешь, мой мальчик, лбом эту каменную стену! Я пыталась. И что из этого вышло?
Не надо тебе пояснять, в каком я положении. Ты умненький. Сам догадаешься. Я жена сбежавшего к врагу человека. Что мне делать — покажет время. Но я не сдамся. Я хочу жить.
Передай Ж-скому, мой мальчик, что… не получилось! Не вышло! Так, значит, тому и быть!
Прощай, мой зеленый огурчик!
Кравцов глядел на меня с порога. Его бабье широкое лицо выражало любезность и одновременно тревогу. Он не спросил меня, что это я так внимательно читаю. Не спросил и тогда, когда я стал прятать записку в боковой карман.
— Я, пожалуй, пойду! — сказал я.
— Ага.
— Ну пока?
— Пока.
— Саша, спасибо тебе за все, — сказал я. — И за то… Ну с этим… И…
— Я бы тебе не советовал сейчас идти… Хотя… Не знаю, не знаю! Тоже — чего сидим? Чего? Еще и в штабе? Нашлись стратеги…
— Верно. Прощай.
— С Богом.
Я поглядел на него с недоумением. Мы тогда так и говорили.
…Я знал, где найду Железновского. Я пришел как раз вовремя. Он укладывал чемоданы.
— Видишь, уезжаю, — сказал Железновский спокойно и тихо.
— Вижу. Мне нужно дело Шугова, Игорь.
— А еще тебе ничего не нужно? Может, тебе дать данные о моем новом шефе?
Он отложил в сторону чемодан и неожиданно сказал:
— Впрочем, пока здесь — успеешь?
— Успею.
