Говорят, Софья всегда твердила, что этот несуразный таможенник — не личность. И, видимо, наступил час, с предложением Ковалева, все это опровергнуть. В послужном списке таможенника с чекистской фамилией Петров и с именем Петр, а с отчеством Петрович значилось, что он выполнял некогда боевые задания, рассказывалось, где эти задания выполнялись. Да он и сам Ковалеву об этом ведал, когда его не силой, но привели к нему.
Сговорились на ордене, Петров П.П. пообещал принести голову Шугова целехонькой, свеженькой, как когда-то носил головы более значительных особ…
— Да, я его посылал, — откровенничал Ковалев. — А что было делать надо убить человека, а некому. Шугов проглядел профессионалов-убийц: почему-то они с ним работать не захотели. Ведь два этих прокола остались без последствий. Они вытекали из него самого и его этой уступчивости. Не наказали, не убили — это сразу все вопросы заостряет до предела. С тобой считаться уже не будут. И что мне оставалось делать, как не опереться на Петрова? Правда, плохо было то, что его многие на сопредельной стороне знали в лицо: на таможне-то не проедешь, не поглядев, кто тут командует. Мы снабдили Петрова и картами, и компасом. Но он был — тут правду говорила Каганова — не личностью. Он, во-первых, заблудился, когда на дворе этот тарарам песочный разверзся. Уткнулся в саксаулину, да так и был пойман американцами. Там у них был немец. Он в основном поймал. А американцы, как ни странно, отпустили эту не личность… Вот, погляди, что написал Петров тогда…
Я взял из его рук бумажку. Значилось: «Рапорт».
«Я, Петров Петр Петрович, в трезвом уме и в сложных находясь обстоятельствах по отношению к любви и верности своей стране, взял и поклялся убить того самого гада ползучего — Шугова П.А. Я, конечно, все сделал для того, что перейти границу и проследить, где они его содержат. Я дошел почти к их резиденции, которая состояла из дувала, мазанки и маленького двора. Здесь они его и содержали. Под очень большой охраной. И я пытался пробраться к нему, этому бывшему нашему полковнику, а теперь ставшему полноценным врагом. Жаль, у меня не хватило сил, когда они набросились на меня. Их было около десяти человек из охраны. И я бы дрался с ними до последней пули, но они не дали мне развернуться»…
— Вот такое попалось ничтожество тогда, — стуча по столу кулаком, говорил Ковалев. — А как я надеялся, когда читал принесенные им справки. Ведь по справкам он убил тогда двадцать восемь человек!
— И что же с ним было потом?
— Ну ты же знаешь! Поди, рассказал тебе твой Железновский.
— Нет, он мне ничего о Петрове не говорил, вернее о последующем не говорил.
— Ну а ты, как думаешь? Что мы с ним сделали?
— Отпустили домой, пригрозили, чтобы молчал.
— А ты веришь, что пригрозишь человеку, и он будет молчать?
— Думаю так.
— Плохо думаешь, стратег. Мы его осудили. На Колыму отправили. Дали четвертак.
Он глядел на меня пронизывающе, будто мне это все полагалось.
Я пожал плечами.
— С нами вообще не шути. За что берешься, — выполняй. Не то загремишь…
Архивы КГБ уплывают на Запад.
Пользуется ли новыми секретными документами, открытыми в последнее время, бывший полковник Шугов?
Мещерский приносит все новые и новые документы.
Борьба не на жизнь — на смерть.
Погиб ли Мещерский от руки грабителя?
Или покончил жизнь самоубийством?
Кажется, сто лет прошло с тех пор, когда мы с Игорем Железновским были вместе последний раз там, где разыгралась трагедия, у той глиняной стены с небольшими холмиками, что блюдут бывшую жизнь Павликова, Смирнова, замполита. Я писал Ковалеву книгу — «розовую-розовую», с лапшой на ушах. Сам я жил в страхе перед ним. Я его стал бояться. Железновского, который мне грозил им когда-то, я вспоминал. Теперь я понимал — все же он был не худшим в их системе. Да, надо иметь немало сил, чтобы быть не только свидетелем, участником, но — уж точно — исполнителем…
И вот, когда я приехал за новыми «розовыми» документами — сам он.
