Я лежал в гостинице, в своем номере и тоскливо изучал потолок, экран телевизора, где мелькали уже надоевшие кадры: перла толпа на милицию, та даже дубинки не вынимала. А — чего? Распалился народ. На улице, в конторе — все не так. Ну даже Горбачев поставит на заметку мои опусы — так не станут же разбираться чиновники. Куда это ехать за тридевять земель? И зачем? Это так они скажут…
А Ковалев… Он все-таки меня придушит. Несмотря на то, что я себя вроде и обезопасил. Я оставил у своего друга в «Известиях» письмо. Мне самому было смешно, когда я его написал. Жду покушения генерала. Я даже позвонил Ковалеву. Он отреагировал. Хмыкнул: из газеты звонишь? При свидетелях?
Я встал и набрал номер Мещерских. У телефона опять эта дама.
— Вы его упрекнули Шуговым? — Зловещий у нее голос, ледяной.
Что же поделаешь — она похоронила мужа. Зачем я лезу!
Я уже молчал. «Что тогда еще? Что еще?» — Голос разоблачающе звенел. Я не отвечал. Она обиженно перестала кричать и положила трубку.
Вечером я пошел в кино со своим другом из «Известий». Какая радость была для его жены! Постоянные дежурства, жизнь на бдении изматывает. И, в первую очередь, женщин. Она у него была занятой человек, доцентом работала, но в кино как жена, видно, ходила очень редко. И не в кино было дело — не вдумываясь в то, что шло на экране, она постоянно разговаривала со мной. О своем муже она говорила вдохновенно. И я понимал, что видятся они редко и очень любят друг друга.
Когда мы вышли на воздух, была уже ночь, тихо уже существовал голодный перестроечный город, который когда-то — при Хрущеве, Брежневе, Андропове, даже Черненко — был всегда набит продуктами, тряпьем, техникой и тому подобными вещами, что делают обывателя значительным и исключительным. Ксения Александровна (так звали жену моего друга) была женщиной красивой, но увядающей. Этот страшный разлом, происходящий со всеми — в том числе и с ней, и с ее мужем, — повергал ее в уныние и скепсис. Она стала ворчать, что даже фильмов нормальных нет. Нет фильмов, нет хлеба, сахара, стоящей литературы. Оказывается, она преподает в институте культуры детскую и юношескую литературу. Я тут же подбросил ей идею пропаганды романтики военной профессии. Ведь должна же когда-то армия быть профессиональной! И кто-то, уважая свою военную профессию, должен, скажем, с удовольствием служить на границе!
— Я наслышана о вас, — сказала Ксения Александровна. — И все агитирую мужа помочь вам. Чего бы не дать разоблачительную статью в газете?
— О ком? — спросил ее мой товарищ и ее муж.
— О поколениях, — ответил я. — Почему я должен всю жизнь тянуть оттуда этот гроб? И никто не хочет хотя бы подставить плечо, чтобы отнести на кладбище этот гроб и по-человечески похоронить?
— Ты будешь писать только о гробе? Или в основном о том, кто уложил в гроб людей, называемых пограничниками?
— А почему бы отказаться и от того, и от другого?
— Ты же попытаешься свести счета с тем, с кем разошелся в понятиях об идеале в самом начале пути?
— Ты имеешь в виду Ковалева? — Я ему о нем, конечно, рассказывал.
— Да. — Он помолчал и вздохнул: — Мы недавно сократили часть отдела писем. Теперь членам редколлегии приходится читать эту часть писем, которые читали в отделе писем. При моем дежурстве… Ты только не обижайся, что я был так невнимателен… Так вот, при моем дежурстве шло письмо. Я пробежал его галопом, за что в общем-то только что извинился. Какой-то мужик, ныне пенсионер, говорит о тех же вещах, о которых говорил ты мне вчера, когда принес это странное заявление по поводу твоего якобы готовящегося убийства…
— Как фамилия этого пенсионера? — в волнении воскликнул я.
— То ли Соколов, то ли Воронов… Погоди…
— А не Соловьев ли?
Мой товарищ поглядел на меня странно и тихо сознался:
— Именно Соловьев.
— Майор интендантской службы?
— Да-да! Именно Соловьев. И майор интендантской службы.
Утром я держал в руках письмо майора в отставке Соловьева. Прислано оно было из Оренбургской области какого-то дальнего (это сказал сразу же мой товарищ — «сейчас не доедешь, снегопады и заносы») района. Это было, впрочем, не письмо, а скорее — жалоба. На восьми страницах майор в отставке описывал страдания своей «дорогой супруги», которая родилась в этом селе, где майор теперь живет, никуда, по сути, не выезжала, а с тех пор, как он, майор, на ней женился, никуда от него не отлучалась. На фронте майор интендантской службы не был, он служил всю свою жизнь в Туркестанском военном округе, и жена служила вместе с ним. И уж как она оказалась в стане врага, как там правила концлагерем в женских бараках, одному Богу и Берии известно.
Майор точно описывал приезд высокопоставленного чина в наш городок, давал картину обыска в своей квартире и в своем кабинетике, который занимал вместе со своим помощником капитаном Красавиным. «Даже его, совсем постороннего человека, который прослужил рядом со мной всего полмесяца только получил назначение к нам — били при мне, чтобы он признался, как моя супруга вместе со мной, его начальником, работала на врагов нашей Родины…»
