У меня почему-то нет мыслей. И я пытаюсь отвести взгляд от собеседницы. Мне непросто определить, что я испытываю сейчас. Очень сложная смесь чувств. Я вспоминаю вдруг рассказ Джека Лондона, в котором люди на борту корабля, стоящего в гавани, ради развлечения бросают в воду монеты и смотрят, как за ними ныряют мальчишки-туземцы. Забаву прекращает появление акулы. Однако скучающая своенравная дама, несмотря на предупреждения об опасности, кидает с борта золотой соверен – настоящее богатство для юного ныряльщика, соблазн, перед которым он не может устоять. Он прыгает за монетой и становится жертвой хищника. От дамы отворачиваются даже те, кто прежде ухаживал за ней и добивался ее внимания и расположения. И мне, вероятно, несправедливо, приходит в голову, что Елена могла бы так поступить. Вздор. Она была совсем молодой, видимо, достаточно взбалмошной. В шестнадцать лет не всегда понимаешь, что делаешь, не всегда просчитываешь последствия. Не всегда думаешь о чувствах других. Это еще ничего не говорит о человеке. Пауза затягивается, и я, просто чтобы ее прервать, спрашиваю первое, что приходит в голову:
– Вы сказали, с матерью и отчимом. А что было с вашим отцом? Он вас оставил?
– Отец? – Елена вскидывает голову, как бы не сразу поняв, о чем идет речь. – Да… его уже давно не было с нами к тому времени. Они расстались с мамой, когда мне было лет семь. И я потом долго не знала, где он, что с ним. Мы не поддерживали связь много лет. И мама о нем до сих пор старается не вспоминать.
– Она здесь, в Петербурге? Отчим по-прежнему с ней?
– Нет. Он ушел от нее лет десять назад. И живет она теперь под Краснодаром, на нее плохо действует здешний климат. – В ее голосе явно сквозит недоумение: зачем мы говорим об этом сейчас?
– Что ж, – наконец говорю я, – это может быть объяснением вашим страхам. Думаю, я понимаю, почему этот мальчик не оставляет вас в покое. Ваше воспоминание полно сильных чувств: здесь и тревога, и вина, и стыд. Все то, что вы когда-то пытались убрать из памяти, из жизни вообще. Сделать так, чтобы этого в ней не стало. К сожалению, так не бывает. – Объяснить человеку его проблему еще не значит избавить от нее, но иногда это помогает снизить напряжение. Поэтому я продолжаю: – Ваш преследователь – это совесть, в которую превратился мальчик. Неудивительно, что вы вспоминаете о нем, когда даете волю воображению. Возможно, вам приходит в голову, что сейчас это взрослый мужчина, лет тридцати пяти…
– Да. Если он остался жив.
– Я полагаю, ваш страх – это только страх. Подумайте сами. Трудно представить, что столько лет спустя он стал бы вас выслеживать, чтобы отомстить за ту обиду. А если он… – и тут я осекаюсь, потому что едва не произношу отчаянную глупость. Что я делаю сейчас? Я пытаюсь воззвать к реальности, вернуть Елену в реальность. Но реальность не имеет никакого отношения к происходящему. Это все равно что убеждать шизофреника, что его бред – всего лишь бред. Или человеку, которому снится, что он летает, объяснять, что люди летать не могут. И я догадываюсь, что эта реальность нужна сейчас мне самому.
– Вы, наверное, хотели сказать, что если он тогда утонул, то тем более не стал бы теперь меня преследовать? – медленно говорит Елена, и она опять права. – Конечно, я все понимаю. Но иногда бываю в этом не уверена. Ни в первом, ни во втором.
Площадь перед Балтийским вокзалом была, как всегда, многолюдна и бестолкова. Человеческие потоки пересекались, вливались друг в друга, растекались, закручиваясь водоворотами. Носильщики катили тележки с багажом, старушки торговали поздними осенними цветами, лениво прогуливались парами полицейские. Сигналили авто, пробуя разъехаться без обоюдного ущерба, маршрутки и автобусы выстроились в плотный ряд вдоль бордюра тротуара – на Стрельну, Петергоф, Кронштадт. От эскалатора метро я мог пройти сразу под вокзальные своды, к билетным кассам, но вышел сюда, вероятно, из-за многолетней привычки никуда не спешить в случайно выпавший свободный день. Было еще лишь девять утра, и рассудив, что для давно запланированной поездки в Ораниенбаум времени вполне достаточно, я просто неспешно брел среди прохожих, ни о чем особо не думая, озираясь, вспоминая. Мне хотелось глянуть краем глаза на места, в которых я не был уже много лет и которые стали совсем другими. Я почему-то всегда быстро забывал, как выглядело то, что было когда-то и уступило место новому. Например, я родился и вырос на Петроградской стороне. Несчетное множество раз в детстве гулял по закоулкам этого благословенного района. Но убей меня Бог, если я помню, допустим, как выглядело тогда место, где сейчас находится станция метро «Чкаловская» и огромный бизнес-центр с соответствующим названием рядом с ней. И вот теперь я направлялся в сторону улицы Шкапина, где мне доводилось когда-то бывать от силы пару раз. Но ее пейзаж с тех лет, вопреки закономерности, впечатался в мою память как клеймо.
