«Лежит у меня на ладони, как лягушка, поднятая со дна пруда. Но эта лягушка непростая: она меняет форму, становится то куском глины, то камнем, то кристаллом. Возвращается к неживой первооснове. Металл добыт из земли, – рассуждал он. – Из царства тьмы, царства духов и сырых, темных пещер. Из мира инь в его самом буквальном смысле. Мира трупов, гниения и распада. Из мира вечного постоянства, из времени-которое-было».
Серебряный треугольник сверкал в солнечных лучах. Не сырой, не тусклый, не изъеденный временем, но пульсирующий жизнью и светом, почти неземной. Как и полагалось произведению искусства. Он принадлежал царству Неба, миру ян. Да, это дело рук Художника, взявшего из темных, холодных недр минерал и превратившего его в сияющую частицу неба.
Превратить мертвое в живое. Заставить труп сверкать красками жизни. Прошлое подчинить будущему.
«Кому ты принадлежишь? – спросил Тагоми серебряный треугольник. – Мертвому темному иню или живому яркому яну?»
Треугольник слепил его радужными лучами. Тагоми прищурился; с этого момента он видел только игру света.
«Тело – инь, душа – ян. Металл и свет, внешнее и внутреннее, микрокосм на моей ладони. Может, он скрывает тайну пространства? Тайну вознесения на небеса? Или времени? Светоносного изменчивого мира? Да!
Вот оно! Эта вещь раскрыла свою душу: свет. Мое внимание поглощено – я не в силах оторвать взгляд. Этот блеск завораживает… Теперь, когда ты поймала меня, поговори со мной, – попросил он. – Я хочу услышать твой голос, исходящий из чистого яркого света, который мы ожидаем встретить только после смерти, в мире, описанном «Бардо Тходол»8 – «Книгой Мертвых». Но я не хочу ждать смерти, распада моей личности. Не хочу скитаться в поисках нового материнского лона. Грозные и мирные божества, мы будем обходить вас. И мягкий дымный свет. И совокупляющиеся пары. Все, кроме чистого, яркого света. Я готов без страха устремиться к нему9.
Я чувствую манящие меня горячие ветры кармы.[67] И все-таки остаюсь на месте. Мне было дано знание Великого Освобождения, я и не зажмурюсь, не кинусь прочь от невыносимо слепящего света, ибо если это сделаю, я снова войду в круг сансары, не зная свободы, не ведая отдыха. Вуаль майи[68] падет снова, если я…»
Свет исчез. Тень заслонила солнце.
Он держал в руке обыкновенный серебряный треугольник.
Тагоми поднял глаза: возле скамейки, улыбаясь, стоял высокий полицейский – почему-то в синей форме.
– В чем дело? – недовольно спросил Тагоми.
– Ни в чем. Я просто смотрел, как вы возились с безделушкой.
– Безделушка? – глухо переспросил Тагоми. – Нет, вы ошибаетесь.
– Почему ошибаюсь? У моего сынишки полно таких игрушек.
Полицейский пожал плечами и двинулся дальше. «Отнят мой шанс на нирвану, – с внезапной яростью подумал Тагоми. – Отнят белым неандертальцем-янки. Этот недочеловек решил, будто я забавляюсь детской игрушкой!»
Поднявшись со скамейки, он сделал несколько неуверенных шагов.
«Дикие, необузданные страсти бушуют в моей груди. Необходимо успокоиться. Избавиться от недостойных меня расистских, шовинистических мыслей. Двигайся, – внушал он себе. – Катарсис в движении».
Он вышел за ограду парка на Керни-стрит. Шумный поток транспорта.
Тагоми остановился у края тротуара. «Ни одного велотакси. Когда надо, их ни за что не поймаешь».
Тагоми присоединился к толпе пешеходов.
«Боже, что это?!» – Он замер, уставившись на чудовищную бесформенную громаду, нависавшую над крышами зданий.
– Что это? – повернулся он к прохожему, указывая на сооружение.
– Это? Эмбаркадеро, многопутная дорога. Жутковато, правда? Многие говорят, что она паршиво смотрится.
– Никогда ее раньше не видел.
– Вам повезло, – хмыкнул прохожий и пошел дальше.
«Безумный сон, – подумал Тагоми. – Надо проснуться. Куда подевались велотакси?»
Он пошел быстрее. Все вокруг имело блеклый, могильный оттенок. Серые дома, запах гари, усталые, помятые лица. И ни одного велотакси. Только машины и автобусы. Автомобили, как огромные чудовища, все незнакомых моделей. Он старался не замечать их – смотрел только вперед.
«Нарушение зрительного восприятия в обостренной форме. Утрачено чувство пространства – даже линия горизонта искажена, размыта. Это похоже на астигматизм. Нужно передохнуть. Вот и закусочная».
Тагоми распахнул деревянные створки дверей. Внутри одни белые. Запах кофе. В углу надрывается музыкальный автомат. Тагоми поморщился и направился к грязной стойке. Все места заняты. Он громко попросил уступить место. Несколько посетителей оглянулись, но никто не шелохнулся!
– Я настаиваю! – громко сказал Тагоми ближайшему белому. Нет, не сказал – крикнул в ухо.
Тот поставил чашку и усмехнулся:
– Ишь ты…
