– Я считаю это бездарным бахвальством. Вы с Ронни, конечно, можете это издать как величайшее произведение искусства. Но неужели у них не хватает ума, чтобы понять, что на Бродвее нет директора театра, у которого нашлось бы место для этой пьесы даже в корзине для бумаг?
– Ронни очень увлекается, – буркнул я.
– Может, это потому, что он женился на его дочери? – предположила Ирис. – Жак, дорогой, тебе придется самому справляться со всем этим. У нас с Питером не хватит смелости. Передай, что мы оба под сильным впечатлением и так далее, но… Боже мой! Неужели же никто не сможет написать хорошую пьесу с красивой ролью для красивой стареющей актрисы? Что за странные люди? Эта Филлис, что она представляет? Жена производит впечатление чарующей девочки. Но почему она так молода, Жак? Я не считала Ронни способным на такое…
– Для меня это тоже было полной неожиданностью.
– Чего только не бывает! Жак, дорогой, ты не хочешь с нами выпить?
– Нет, спасибо. Я очень устал.
– Неудивительно, после такой пьесы. Ну до свиданья, дорогой. Скоро увидимся. Покойной ночи, Билл. Почему ты не заходишь к нам? Скверный мальчишка!
Питер и Ирис уехали, а мы с Биллом остались на тротуаре. Билл засунул руки в карманы брюк, его волосы блестели в свете фонаря. Никогда я еще не чувствовал себя так неловко в присутствии собственного сына.
– Билл, я позвоню через пару дней… по твоему делу… – наконец выдавил я.
– Что? По какому делу?
– Твоя поездка в Рим. Думаю, я соглашусь… я позвоню.
– Рим?.. Ах, да. Ну хорошо. Покойной ночи, папа.
Он не оглянулся. Просто пошел вперед как лунатик.
Я долго не мог уснуть и все раздумывал над тем, что увидел в библиотеке Ронни. Эти мысли привели к воспоминаниям о собственной трагедии. Некоторое время я как будто освободился от них, но в эту ночь кошмар вновь овладел мной. Снова зазвучали показания свидетелей: «Она казалась совсем спокойной, потом бросила сигарету, встала, разгладила юбку и прыгнула».
И передо мной с новой силой встал вопрос: «Почему? Что случилось? Как я мог довести ее до этого? Где причина?» Снова и снова наша семнадцатилетняя семейная жизнь разворачивалась передо мной, как карта. Где ключ от загадки, найду ли я его? Мне казалось, что любовь наша была такой ясной, чистой. Я влюбился в Фелицию с первого взгляда. Тогда я только пришел к Ронни, и он пригласил меня к себе на 58-ю улицу на рюмку водки. Фелиция была у Анни. Они обе состояли членами какого-то литературного клуба, и Фелиция зашла к ней, чтобы о чем-то договориться. Она мне сразу очень понравилась. Фелиция была на три года старше меня и жила одна в Нью-Йорке. Родители ее умерли, оставив ей немного денег. Мне было всего двадцать два года, и я считал, что мужчина обязан содержать женщину, поэтому эти деньги меня смущали. Но мы оба были влюблены, и деньги отошли на задний план. Мы, обвенчались, и год спустя родился Билл. Мы оба были не особенно коммуникабельны и довольствовались обществом друг друга. Даже с Ронни и Анни мы встречались только тогда, когда в этом была необходимость. Питер и Ирис называли нас неразлучниками. Фелиция никогда не была до конца откровенной. Но для меня ее простота и сила были той скалой, на которой держалась наша жизнь. Я не только любил ее, я уважал ее непоколебимую честность. Билл с раннего детства боготворил мать. Между нами никогда не было не только ссор, но и недоразумений. И внезапно, после семнадцати лет, прыжок…
Давно прошло время, когда я утешался– мыслью, что причина ее самоубийства – вне нашей семьи. Ведь она прекрасно знала, что я разделил бы с нею любую беду. Но она не доверилась мне. Не оставила даже письма. Она покончила с собой, не считая нужным сказать, почему она это сделала, а отсюда вытекало, что причина крылась во мне самом.
Разве я требовал от нее слишком многого?
Или она не вынесла силы моей любви к ней, моей веры в нее?
Эти вопросы вспыхнули с новой силой. Я зажег свет, закурил. Ничего не помогало. Мысли о Билле угнетали меня. Если бы рядом была Фелиция… Впрочем, если бы она была жива, Билл и сам нашел бы выход из положения. Но сейчас,все зависело от меня. А что я могу сделать? Отослать Билла в Рим? Пожалуй, это самое лучшее. Но не потеряю ли я сына навсегда? А может, все будет хорошо? С этой мыслью я погасил свет и наконец-то заснул.
Несколько дней я не звонил Биллу, он тоже молчал. Я почти успокоился; Ронни не появлялся в издательстве, только сообщал иногда по телефону, как он безмерно счастлив. Из Англии пришли три повести Базиля Лейгтона, которые мы обязались издать. Я отдал их на рецензию двум моим сотрудникам; одному они понравились, у другого вызвали разочарование и злость.
Я сам был занят другими делами и дал повести моей секретарше Магги Стейнс, с которой за долгие годы работы у нас сложились теплые, дружеские отношения. Спустя два дня Магги возвратила рукописи.
– Я считаю это шарлатанством, и шарлатанством того рода, на которое легче всего поймать Ронни. Ведь при всем своем чутье он, скажем прямо, несколько наивен.
