— Тогда я возьму, — заявил он, но мы с Бигги бросились к нему, прежде чем он успел это сделать.
— Пусть себе звонит, — сказала Бигги, которая впервые в жизни выглядела испуганной. — Почему бы не дать ему просто позвенеть, Богус?
Мы так и сделали. Мы просто ждали, когда ему надоест.
— О, ты только представь себе, как он дышит в трубку! — воскликнула Бигги.
— Готов поспорить, что он уже посинел от натуги, — усмехнулся я. — Долбаный хрен.
Но потом позже, когда Кольм свалился с кровати — и был прижат к широкой груди Бигги, чтобы избавиться от приснившегося ему кошмара, вызванного посещением зоопарка, — я сказал:
— Могу поспорить, что это был всего лишь Ральф Пакер, Биг. Мой отец не стал бы звонить нам. Он написал бы нам — целый гребаный опус.
— Нет, — возразила Бигги. — Это был твой отец. Но он нам больше никогда не позвонит.
По-моему, она была довольна.
Тогда ночью Бигги повернулась ко мне и сказала:
— Пусть звонит.
Но я тут же заснул. Мне снилось, будто команда Айовы играет где-то на чужом поле и взяла меня с собой. Они доверили мне вводить мяч в игру. Далеко, в глубине нашей зоны, я бегу по полю, чтобы чудесным образом ударить по мячу. Но пока я бежал, я был страшно избит, едва не разрублен, четвертован, ополовинен, размолот, сбит с ног, обманут и сметен напрочь; но каким-то чудом я уцелел, безжалостно искалеченный и устоявший на ногах, сумевший ворваться в девственную крайнюю зону противника.
Но потом происходит вот что: меня уносит с поля группа поддержки, они несут меня мимо возбужденных, свистящих болельщиков противника. Маленькие, вспотевшие нимфы уносят меня с поля; моя покалеченная нога и окровавленная рука касаются чьей-то прохладной розовой ноги; я почему-то ощущаю одновременно гладкость и колкость. Я поднимаю глаза на их юные, залитые слезами лица; одна из нимф касается волосами моей щеки, видимо пытаясь стереть травяное пятно с моего носа или снять с подбородка прилипший шип. Я почти невесом. Эти сильные девушки несут меня по чашеобразному тоннелю под стадионом. Их высокие голоса отдаются эхом, их пронзительные крики тревожат меня сильнее, чем собственная боль. Меня подносят к накрытому простыней столу, на котором меня распластывают и снимают мою инкрустированную броню, дивясь моим ранам и причитая над ними. Над нами глухо гудит стадион. Девушки обтирают меня губками; я дрожу; девушки накрывают меня собой, опасаясь, что я замерзну.
Мне так холодно, что мне снится другой сон: я в Нью-Хэмпшире, охочусь за утками на соляных болотах вместе с отцом. Интересно, сколько мне лет? У меня нет ружья, но когда я становлюсь на цыпочки, то достаю отцу до подбородка.
— Тихо, — говорит он. — Господь свидетель, я никогда больше не возьму тебя с собой.
«Не очень-то и хотелось», — думаю я. Должно быть, я говорю это слишком громко, потому что Бигги спрашивает:
— Чего не хотелось? — Что, Биг?
— Пусть себе звонит, — бормочет она и снова засыпает.
Но я лежу без сна, обдумывая ужасную необходимость поиска настоящей работы. Идею зарабатывания на жизнь… Сама по себе эта фраза напоминает непристойные надписи на стенах мужского туалета.
Процедура записи на прием к доктору Жану Клоду Виньерону малоприятная. Сестра, которая отвечает по телефону, не слушает, когда вы говорите ей, что вас беспокоит: она лишь хочет знать, удобно ли вам для приема такое-то время. «О нет. О, извините!» Тогда вы говорите ей, что постараетесь найти время.
Приемная доктора Виньерона очень уютная. На стене висит последняя обложка Нормана Роквелла для «Сатурдей ивнинг пост» в рамке; кроме того, комната украшена постером Боба Дилана. А еще вы можете читать «Маккаллс», «Виллидж войс», «Нью-Йорк тайме», «Ридер дайджест» или «Рампарто — но никто не читает. Все наблюдают за сестрой: ее бедро, зад и шарнирное соединение стула выдаются из алькова с пишущей машинкой в приемной. К тому же все прислушиваются, когда сестра просит описать то, что вас беспокоит. Явно установившаяся традиция.
— Зачем вы хотите видеть доктора? Неразборчивый шепот.
— Что?
Неразборчивый шепот чуть громче.
— Как давно вы мочитесь подобным образом? Каким образом? Сгорая от любопытства, посетители в приемной притворяются читающими.
Урология — настолько чудовищная, отталкивающая и изматывающая область, что я взял с собой для поддержки Тюльпен. Приемная, как обычно, представляла собой настоящую мозаику. Маленькая девочка цвета мочи сидела сжавшись рядом со своей мамашей, — похоже, она не мочилась целую неделю. Сногсшибательная красотка, вся в коже, пристроилась поодаль с «Виллидж войс» в руках. Несомненно, она была инфицирована. Какой-то старик нервно ерзал у двери, — видимо, его каналы, клапаны и краники были такими древними и испорченными, что он, вероятно, писал в пластиковый мешочек через пупок.
— Зачем вы хотите видеть доктора?
— Водяной метод перестал действовать. Любопытство в приемной возбуждается еще сильнее.
— Водяной метод?
— Перестал действовать. Совершенно.
— Понятно, мистер…
— Трампер.
— У вас возникают боли, мистер Трампер?
