Эссен. Старый Чокки, генеральный директор, председатель шести наблюдательных советов акционерных обществ, член шести других наблюдательных советов, награжденный за заслуги федеральным крестом первой степени, миллионер, представитель общества благосостояния, пример экономического чуда, ведь в 1945 году он стоял посреди разрушенного Эссена с картонной коробкой и оплакивал масштабы немецкого краха. Старый Чокки, мумифицированный собственными деньгами, яркий образец предпринимательства, частый гость в домах боннских министров, свой человек в министерстве экономики, самый ярый лоббист в ведомстве канцлера, известный в Нью-Йорке, Париже, Лондоне и Риме не меньше, чем Лиз Тейлор или Джеки Кеннеди… Эта крупная звезда на экономическом небосводе, с которого сыплются золотые талеры, сидел бы маленьким и бледным, с трясущимися ногами в своем кожаном кресле и смотрел бы в ужасе на своего сына, обращающегося к нему:
– Фирма «Анатомическое торговое общество» – это я! Впервые он увидел бы своего отца жалким и слабым. И ради этого стоит продавать трупы, как дыни.
– Не завтра, – раздался в тишине голос Боба. Чокки вздрогнул, увлеченный своими бунтарскими фантазиями. – Отодвинем на недельку. Я хотел бы сначала еще съездить в Эссен.
– К Марион.
– Да.
– Бог ты мой, неужели здесь недостаточно смазливых девиц?
– Тебе этого не понять, Чокк! – Боб встал. Чокки с оскорбленным видом тоже поднялся. – Встретимся в следующую субботу в Катании на аэродроме. Согласен?
– Весьма неохотно.
Они вышли из бара и прошлись по залитой солнцем Круазет, фешенебельной каннской улице. В кронах пальм шелестел морской ветер, врывался под навесы пестрых тентов и развевал волосы девушек, сидящих за белыми ажурными столиками перед кафе и благосклонно взирающих на фланирующее мимо сладкое ничегонеделание. Основной сезон еще не начался, наплыв отдыхающих из Германии, Голландии и Бельгии на Средиземноморское побережье ожидался лишь в июле – августе. А сейчас, в мае, солнце и морской прибой, элегантность и страстное желание забвения принадлежали французам, нескольким английским туристам и четырем группам из Швеции. И разумеется, американцам. Они были повсюду, с широкими улыбками, уверенные в себе, как апостол Петр во время рыбной ловли.[3] Их дочери в обтягивающих шортах сидели на бульваре на стульях и влюбленными глазами глядели на каждого кудрявого брюнета.
– Сколько грудей распирает от желания, а тебе приспичило в Эссен! – саркастически произнес Чокки.
Боб Баррайс покачал головой:
– Я ведь уже сказал: тебе этого не понять.
– Но ты разрешишь мне здесь немного попастись?
– Пожалуйста.
Чокки звонко засмеялся, хлопнул Боба по плечу и отошел в сторону. Перед кафе сидела элегантная дама с большим бюстом, в белой шляпе с огромными полями и ела фисташковое мороженое. Высоко поднятая юбка обнажала гладкие загорелые ляжки. Длинные, стройные ноги, бриллианты на пальцах, нитка жемчуга на шее.
Чокки полез в карман своего пиджака и вытащил оттуда пакетик. Время от времени он позволял себе зрелую красавицу, называя это «сочный бифштекс к молодой зелени».
С непринужденной мальчишеской улыбкой Чокки подошел к столу и протянул свой пакетик.
– Могу я вам предложить кисленьких леденцов, милостивая государыня? – сказал он.
Это был беспроигрышный трюк Боба, который всегда срабатывал. Не было еще ни одного существа женского пола, которое бы резко отвергло этот невинный дар. Дама с фисташковым мороженым тоже озадаченно улыбнулась, протянула руку и взяла конфетку.
Чокки присел. Ворота крепости были взорваны…
Вечером, до того как Чокки начал зажаривать свой «сочный бифштекс», Боб одолжил у него денег и последним рейсом вылетел в Эссен.
В 23 часа 19 минут он звонил в дверь Марион Цимбал, удивившись своей забывчивости – ведь Марион в это время стояла за стойкой бара. Он порылся в карманах, нашел ключ и вошел в маленькую квартирку.
Потом Боб открыл холодильник в поисках напитков – нашлась только бутылка пива, – разделся и лег в постель.
Странное чувство испытал он при этом: ему казалось, что это его дом, а эта постель – логово бродячего волка.
Боб проснулся, когда Марион отпирала дверь в прихожую. Он лежал, притворившись спящим, и сквозь ресницы наблюдал за Марион, ожидая ее реакции. Если голый мужчина в ее постели незаурядное явление, она должна испугаться.
Но Марион не испугалась. Еще в прихожей на вешалке она увидела легкий плащ Боба и, не заходя в комнату, знала, кто ее ожидает. Поэтому она не стала зажигать яркий свет, а лишь включила настольную лампу и присела на край кровати. Молча смотрела она на Боба, и ему стоило большого труда изображать спящего. Но роль эта была ему не по плечу, веки дрогнули и выдали его.
– Сколько у тебя времени? – спросила она без вступления. Боб открыл глаза:
– Целая неделя.
– А потом?
– Я еще сам не знаю. Куда-нибудь поеду…
– Я возьму неделю отпуска. Мне полагаются еще десять дней за прошлый год.
