Двое сидели заполночь в ресторане "Диоскурия", в отдельном кабинете, за плотными пропахшими табаком бордовыми портьерами; в духоте летней ночи, насыщенной ароматами острых кушаний, вин и винным перегаром, сидели они за столом с зеленой лампой, и чувствовалось, что в воздухе назревает заговор. Оба были старой военной выправки, один моложе, лет тридцати двух, с жесткой щеткой усов под тонким, хрящеватым носом. Одет он был просто и неряшливо, на нем была мятая толстовка и парусиновые брюки, вокруг грязной шеи обвязан цветастый платок, делавший его похожим на апаша. Другой лет пятидесяти, склонный к полнотце, коротко стриженый, гладко выбритый, с плохо гнущейся, простреленной в гражданскую рукой. Строгий полосатый костюм и дорогая шляпа, лежавшая на столе, выдавали в нем руководящего специалиста. Звали специалиста Валентин Павлович Тетерин, молодого звали Алексей Петрович Сечин. Валентин Павлович смотрел на руку Сечина, на его сухие, костистые пальцы, изуродованные зубами гиены, и чувствовал, как в нем нарастает раздражение.
Константин Ситников
ЧЕЛОВЕКОВОДЫ
Рассказ
Двое сидели заполночь в ресторане "Диоскурия", в отдельном кабинете, за плотными пропахшими табаком бордовыми портьерами; в духоте летней ночи, насыщенной ароматами острых кушаний, вин и винным перегаром, сидели они за столом с зеленой лампой, и чувствовалось, что в воздухе назревает заговор. Оба были старой военной выправки, один моложе, лет тридцати двух, с жесткой щеткой усов под тонким, хрящеватым носом. Одет он был просто и неряшливо, на нем была мятая толстовка и парусиновые брюки, вокруг грязной шеи обвязан цветастый платок, делавший его похожим на апаша. Другой лет пятидесяти, склонный к полнотце, коротко стриженый, гладко выбритый, с плохо гнущейся, простреленной в гражданскую рукой. Строгий полосатый костюм и дорогая шляпа, лежавшая на столе, выдавали в нем руководящего специалиста. Звали специалиста Валентин Павлович Тетерин, молодого звали Алексей Петрович Сечин. Валентин Павлович смотрел на руку Сечина, на его сухие, костистые пальцы, изуродованные зубами гиены, и чувствовал, как в нем нарастает раздражение.
- Вы мне, полковник, напоминаете сейчас Савла, едущего усмирять христиан, - говорил Сечин, наклоняясь вперед из тени; глаза у него были голубые, насмешливые. - Римская империя прекрасна: порядок, закон. Но ее время прошло. Теперь время голытьбы и мучеников.
- Оставьте ваши аналогии, - раздраженно сказал Тетерин. - Как мы все любим болтать. Вы не представляете, Сечин, как вы мне неприятны. Если бы не руководство, я бы ни за что не поручил эту операцию вам.
Сечин довольно осклабился.
- Такие, как вы, полковник, никогда не обойдутся без таких, как я. Кто-то же должен выполнять грязную работу. В Абиссинии мы использовали для этого туземцев. Зачем вам сдался этот профессор?
Тетерин нервно пошевелил пальцами.
- Он нужен Пастеровскому институту. Французы готовы платить золотом. Это и в ваших интересах, Сечин. Ведь вы хотите вновь увидеть свою Африку?
- Давайте обойдемся без иронии, - сухо сказал Сечин. - Я же не спрашиваю, зачем вам французское золото.
Тетерин раздражился.
- Вам никогда не понять этого! Есть люди, которым небезразлична судьба Отечества. Есть, наконец, долг и честь. Для вас это пустые звуки, у вас нет Родины, вы ее предали.
- О да! - согласился Сечин. - Знали бы вы, полковник, чту я предал, чтобы спасти вот эту шкуру, вы б не говорили о Родине. Валентин Павлович, дорогой, вы грезите. Вы грезите о том, чего давно нет. Очнитесь! Бросьте несбыточные мечты, и отправимся со мной. Ей-богу, а? - Мысль захватила его. - Я обучу вас охотиться на обезьян. А какие там женщины!.. Ну что вы морщитесь? Все ваши белые барышни не стоят одной черной женщины.
- Вы фетишист, Сечин, - сказал Тетерин брезгливо. - И говорите об этом с такой откровенностью. Хорошо, мы переправим вас в Африку. Во Французскую Гвинею. Но сначала вы должны проникнуть в питомник. Войдите к профессору в доверие. Добудьте бумаги. Не мне же вам объяснять. Обещаю вам, как только вы сделаете это, я договорюсь о вашей переправке в Конакри и снабжу вас рекомендательными письмами к генерал-губернатору Карде.
Сечин недоверчиво поглядел на него.
- Вы хоть скажите мне, чем он занимается, этот Ильин... Иванов? - с тоской спросил он.
- Илья Иванович Иванов, - уточнил Тетерин. - До войны подвизался в заповеднике Аскания Нова у барона Фальц-Фейна. Теперь разводит обезьян на бывшей даче профессора Остроумова. Шимпанзе, резусов, на которых вы предлагаете мне охотиться.
- Я предпочитаю горилл, - сказал Сечин. - В Африке гориллы нападают на пигмеек и насилуют их.
- Так это правда? - с любопытством спросил Тетерин. - И как насчет потомства? Не удивляйтесь, что я спрашиваю об этом, - поспешно добавил он. - Это как раз имеет отношению к делу.
Сечин равнодушно пожал плечами.
- Меня мало привлекали пигмейки.
- А вот профессора привлекали. Настолько, что, будучи во Французской Гвинее в командировке от Академии Наук СССР, он выписывал их из Габона. Между прочим, за полноценные американские доллары.
Сечин покосился на него.
- Зачем ему понадобились пигмейки?
- За тем же, зачем и отборные мужчины из племени фульбе. Для постановки опытов. Вы что-нибудь слышали об искусственном обсеменении и межвидовой гибридизации?
- Как это?
- Сейчас объясню. Берется греческая губка и вставляется во влагалище, скажем, кобылы. Потом к кобыле подводят племенного жеребца. После чего губку выжимают и через резиновую трубку...
- Где вы этого набрались? - перебил его с отвращением Сечин. - У вас медицинское образование?
Тетерин усмехнулся.
- Не думал, что вы столь щепетильны, прапорщик. Всем этим, - продолжал он, - профессор занимался в Аскания Нова. А вут чем он занимается сейчас под бдительной опекой большевиков... - Тетерин вынул из пиджака аккуратно оторванный клочок газетной бумаги и протянул его Сечину.
