История с Салли превратилась в ее сознании в некий волшебный, фантастический замок. Их любовь вознесла Мэриэтт на высоты сюрреалистической, почти патологической эйфории, позволявшей моменты счастья, на которые жизнь обычно отпускает недолгие минуты, растянуть на дни и недели. Ни о каком здравом уме и твердой памяти в таком состоянии и речи не было, что лишний раз доказывало ту древнюю истину, что любовь есть род сумасшествия и где нет такого сумасшествия, там нет и любви. Когда все закончилось и ее жизнь рассыпалась на осколки, разумно собрать эти осколки удалось далеко не полностью. Например, вместе с Салли они постоянно бывали в каких-то компаниях, у друзей, у приятелей, у приятелей друзей и так далее. Эти сборища оставили после себя сотню с лишним фотографий. Рассматривая эти фотографии теперь, Мэриэтт поймала себя на том, что не может вспомнить ни одного имени запечатленных там людей и совершенно не помнит, где, что и когда происходило. Временами ей даже казалось (и она внутренне даже поощряла подобные представления), что все это случилось не с ней, а с какой-то другой девушкой, в какой-то иной жизни. Чудо с его чудесными законами и восторгами закончилось, ушло назад в сказку, в него не вернуться, она теперь другой человек, и надо продолжать жить вот на этой грешной земле.
А между тем время бежит, тикают неумолимые часы в брюхе питерпэновского Крокодила; тридцатилетие не то чтобы очень близко, но уже и не так далеко. Где очаг, крепость, семья? Ну и вот, пожалуйста: герцог Олбэни Корнуолльский прекрасный, достойный человек с восхитительным проникновенным взглядом, один из первых вельмож страны, рыцарь без страха и упрека, на которого не страшно опереться ни в каких обстоятельствах, еще вовсе не стар, энциклопедически образован, философ, много раз бывал на Земле и вообще повидал мир, страстно влюблен, прочности его чувств можно доверять, вдовец, герой какой-то романтической истории – надо бы уточнить какой – и, заметим в скобках, сказочно богат, чего большего можно искать? Да, в его нежности проскальзывает нечто отцовское, занудно-патриархальное, но что же из того? Правда, есть еще его сын, калека Роберт, худющий подросток в инвалидном кресле, колючий, лохматый с прозрачными, ненавидящими глазами. Он невзлюбил Мэриэтт с первой встречи, и переломить его отношение, несмотря на все старания, никак не удавалось. Но теперешняя Мэриэтт уже набралась уверенности в собственных силах, а главное – в профессиональном упорстве истинного ученого. Кроме того, что греха таить, осознание своих титулов и положения тоже не прошли для нее бесследно.
Да, ей самой пришлось прозрачно намекнуть ему, что она благосклонно отнеслась бы к его ухаживаниям – сам Олбэни, похоже, еще лет десять не пошел бы дальше полных нежной грусти взоров, – но зато потом все покатилось как по маслу. Мэриэтт даже свозила его на Землю и показала матери. Джулианна, как и все собравшиеся по такому случаю друзья и родственники, была покорена милой и интеллигентной манерой Корнуолла, но добиться от нее истинного отношения, того, что называется на тратерском английском «very heart», Мэриэтт так и не удалось. В окончательном вердикте Джулианны прозвучала какая-то тревожная неопределенность: «Он хороший человек, но ты все-таки подумай».
Она изменилась и внешне. Дома даже после двадцати она сохраняла облик нервного, угловатого подростка, состоявший, казалось, лишь из острого профиля да синих глаз с застоявшейся тоской. Годы лондонского умиротворения сделали свое дело, да и свежий воздух вместе с ежедневной верховой ездой и натуральными продуктами без особых покушений на диету тоже сыграли роль: теперь было ясно, что, хотя и в заметно облегченной форме, она унаследовала основательность материнской стати. Мэриэтт превратилась в очень складную молодую женщину, ее осанка, походка, речь выражали спокойствие и уверенность в себе человека, обретшего свое место в жизни. И хозяйский акцент в ее интонациях как раз и бесил графа Роберта больше всего.
Нелады проявились незаметно. С какого-то времени – бог знает с какого – все радужные перспективы почему-то начали угасать, восторги стали таять и сходить на нет. Рубежом тут оказался разговор с тихо лучащимся счастьем женихом Олбэни. Они вдвоем осматривали его лондонский дом, решая, какие произвести переделки (родовая берлога, десятилетиями лишенная хозяйской заботы, откровенно требовала ремонта), и тут Корнуолл, без всякой задней мысли, обронил примерно такую фразу:
– Как-никак тут жить нашим детям.
И тут у Мэриэтт в мозгу неожиданно включилась и замигала тревожная красная лампа. «Какие еще дети?» – настороженно спросил ее внутренний голос, и она должна была признаться, что так далеко ее планы не заходили, да и вообще…
