В детстве поход в столовую нужно было заслужить! Ах, как ослепительно вкусна была в новой, совсем недавно открывшейся кирпичной столовой большая котлета с диковинным названием «шницель рубленый»! Ее подавали на белой толстой тарелке с непременной гречкой, политой темно-оранжевой подливкой. Ничего вкуснее не пробовала! Дома котлеты мы ели на Ноябрьские, когда в совхозе резали корову, и кусок говядины выписывался (выдавался по списку) в зависимости от числа едоков. А уж кому какой кусок достанется, зависело от того, дружишь ли ты с кладовщиком или нет. Когда выдавались деньги «под расчет», из них вычитались деньги за мясо и за молоко. Молоко тоже выписывали, но на месяц вперед. Молоко отпускалось каждый день после вечерней дойки, ходили мы, дети: кто с двухлитровым, кто с трехлитровым – смотря сколько молока выписали родители. Только один мальчик (фамилию помню, а имя уже нет) ходил с пятилитровым алюминиевым бидоном. Что ж они делали с этим молоком? Масло, может, сбивали? Этот мальчик крутил бидоном «солнышко», и каждый раз мы завороженно следили за этим трюком, со злорадным ужасом рисуя картину того, как крышка падает, и молоко выливается на землю. «Центробежная сила», – важно говорил мальчик, и солидно удалялся.
Вы замечали, как остро, как пряно, как раздражающе пахнут жухлые кленовые листья? Почему именно кленовые? Может, от того, что только листья клена мы проглаживали утюгом? Листья слегка шипели, отдавая последнюю влагу, и становились ломкими и хрупкими, иногда выкрашиваясь полностью и оставляя лишь жилистый скелет.
Дубовые и ясеневые тоже гладились, но для гербария, а из кленовых собирались букеты в вазу, водруженную ровно по центру круглого стола под белой скатертью. Букеты собирали пыль, но минимум до нового года стояли, становясь всё тусклее и унылее. Всякие засушенные цветы вообще были крайне популярны: вызывающе ярко оранжевели засушенные «ноготки», мелкие цветочки без названия уже сухими выкрашенные в бордовый, синий и фиолетовый цвета, осыпающиеся со временем колоски пшеницы, ржи, овса… Чуть позже, в конце шестидесятых, появились цветы пластмассовые, «как живые». Более всего меня занимала керамическая вазочка с пластмассовыми тюльпанами, в каждом из которых вкручена малюсенькая лампочка. Этим светильником никогда не пользовались, и я любовалась им краткие мгновения после того, как помыла эту «красоту»: проверяла, не нарушила ли чего в электрической цепи, намывая колокола тюльпанов.
Надо сказать, что ваза на столе под желтым шелковым абажуром не пустовала никогда: васильки, ромашки, колокольчики летом, сухие растения зимой и, конечно, черемуха, ландыши, сирень в мае-июне. Существовало правило – а, может, действительно так, что белую сирень нельзя ставить в одну вазу с фиолетовой: быстрее увянут и те, и другие. Белой сирени в нашем палисаднике почти не было, поэтому соблюдать эту традицию не составляло труда. Кусты сирени, после того, как они отцветут и оставят гроздья продолговатых семян, обламывались. Считалось, что иначе сирень не зацветет в следующем году, лишь будет тянуться вверх.
Про ландыши у меня две истории. Одна – короткая – эдакая сплетня. Поговаривали, что где-то неподалеку ночью умерли мать и дочь. Они продавали ландыши пучками, и днем накануне нарвали ландышей очень много. Наверное, потирали ручки, предвкушая прибыль: ландыши заполняли ведра, кастрюли, тазы, чугунки… Даже корыто битком набили ландышами. И задохнулись… От запаха?
Вторая история достойна существовать отдельно, она живет жизнью рассказа «Ландыши, ландыши…», основана на том, что случилось однажды, но с придуманным сюжетом. Мои рассказы почти все такие. Какое-то мимолетное или очень яркое воспоминание обрастает вполне возможным, но так в действительности и не сложившимся сюжетом. Бывают такие рассказы, рассказы-клубки: за одну ниточку дёрнешь – одна история, за другую другая…Хотя, нет.. Клубок – это одна длинная история: с поворотами, извивами, неожиданными узелками, но одна. Из серии «сколько верёвочке не виться…
Мои истории, скорее пазлы, пазлы наоборот: картинку снимешь, под ней кусок истории обнаружишь, и так дальше, дальше…и в финале идея засверкает во всей своей неожиданной красоте и простоте. А воспоминания – как заячьи ушки в шляпе фокусника: могут обернуться зайцем, а могут двумя концами бечевки, свернутой в кольцо.
