Дороти нервничала, боясь его уронить. Мокрое тельце было таким скользким. Но малыш не дергался и не пытался вырваться из ее рук. Дороти выкупала его в кухонной раковине. Вскоре все ее тревоги исчезли, и она искренне наслаждалась изумлением на младенческом личике. Джона забавляли струйки воды, стекающие с его головы к животу. Даже когда вода попадала в глаза, он не кричал, а только жмурился. Насухо вытерев его мягким полотенцем, Дороти села с ним напротив плиты и стала тихонечко напевать. Малыш блаженно заснул, а Дороти принялась сочинять в уме письмо, которое затем она напишет и отошлет.
Нина вернулась на работу. Ее груди, в первые два дня переполненные молоком, постепенно усыхали, уменьшаясь, как проколотые воздушные шарики. На всякий случай Дороти сшила ей специальные прокладки, и Нина каждое утро не забывала засовывать их в лифчик. Малыш быстро привык к рожкам с козьим молоком. Он сосал часто и шумно, но в столь малых количествах, что Дороти удивлялась, за счет чего он живет и, как ни странно, набирает вес. Все выпитое молоко затем шумно и торжественно изливалось в пеленки.
Дороти наметила планы. Она никому ничего не скажет. Она знала, куда ей надо пойти и что сделать. За эти дни Нина не успела полностью отдохнуть, но с облегчением вернулась к работе и переложила все заботы о ребенке на плечи Дороти. На своего сына молодая мать почти не обращала внимания.
Прошлым вечером Дороти подслушала разговор Эгги и Нины. Это произошло непроизвольно. Дверь их комнаты была приоткрыта, ее дверь – распахнута настежь. Говорили девочки шепотом, но в вечерней тишине их голоса были слышны достаточно хорошо.
– Ты действительно не знала, что беременна? – спросила Эгги.
Чувствовалось, это засело у нее в мозгу, как заноза.
– Сто раз тебе говорила: не знала. Еще повторить?
– Я помню.
– Тогда чего спрашиваешь?
– Просто мне не понять, как можно целых девять месяцев ходить беременной и не догадываться? По-моему, ни одна женщина не смогла бы.
– Вряд ли девять месяцев. Я покумекала… получается, восемь. Это все, что могу сказать.
– Нина Малленс, я твоя лучшая подруга и знаю тебя как облупленную.
– Получается, не знаешь.
– Уж мне-то ты можешь сказать правду. Неужели ты не догадывалась?
– Нет.
– А когда схватки начались? Тебя же несколько часов колбасило. Может, тогда доперла?
– Ни фига. Просто чувствовала себя паршиво. И страшно было. Я же никогда ничем не болела. Думала, не цапанула ли чего. А когда он вылез из меня, у меня был такой же шок, как у Дот. Честно.
– Ой, Нина!
– Чего разойкалась?
– Напрасно ты не захотела оставить его себе. Ты что, даже не думала об этом?
– Нет.
– Когда-нибудь ты пожалеешь, – сказала Эгги.
Услышав эти слова, Дороти села на кровати, подтянув колени к подбородку. Она вся обратилась в слух. Малыш Джон безмятежно спал в колыбели.
– Представь себе, не пожалею.
– Но ведь он твой ребенок. Не ее. Это неправильно.
Дороти вздрогнула, однако продолжала слушать.
– Почему неправильно?
– Потому что… сама не знаю. Это не по закону. Она возьмет твоего ребенка, и никто даже… А вдруг она будет с ним плохо обращаться? Ты и не узнаешь.
– Ты всерьез думаешь, что Дот будет плохо обращаться с Джоном?
– С Дэвидом, – поправила Эгги.
– Джон, Дэвид – мне без разницы.
– А вдруг ее муж вернется? Он может и не понять, что ребенок не ее. Но то, что это не его ребенок, он сразу сообразит.
– И чего?
– Нина, не прикидывайся дурочкой!
– Не его это собачье дело. Поняла? И потом, он не вернется. Угрохают его, если уже не угрохали. Их столько гибнет.
– Нина, ты действительно все продумала до конца? От и до?
– Я не могу оставить ребенка себе. Он мне не нужен. Мы с тобой двадцать раз гундосили на эту тему. А Дот ребенок очень нужен. Вот пусть и берет моего. Все будут довольны. Только тебе чего-то неймется.
– Но это не целлулоидный пупс!
– Тсс! Не ори во все горло, – прошипела Нина.
– Куда она с ним поедет? И когда? Здесь ей оставаться нельзя. Местные быстро допрут, что к чему. Я вообще удивляюсь, как это они до сих пор не пронюхали. А может, и пронюхали.
– Откуда? – насторожилась Нина. – Никак ты сболтнула?
У Дороги громко застучало сердце. Вдруг девчонки услышали ее дыхание и поняли, что она не спит? Она постаралась дышать медленнее.
– Я словами не бросаюсь, – обиделась Эгги. – Раз обещала молчать, значит молчу.
– Я тоже никому не брякала. Дот – тем более. Больше в доме никого нет. Откуда местным узнать?
– Достаточно одной проныре оказаться рядом с домом и услышать детский плач – и пошло-поехало. К концу дня вся деревня будет знать.
– А ты не заметила, что к Дот никто в гости не шастает? И Дот ни к кому не ходит. Живет сама по себе.
– Вдруг почтальон услышит его плач? Что тогда?
– У Дот все предусмотрено. И про почтальона она подумала раньше тебя. Сейчас зима. Все окна плотно закрыты. Задняя дверь на замке… Эгги, хватит мне на мозги капать. Сама знаешь: ребенок почти весь день у нее наверху. Никто его не услышит. Любишь ты шум на пустом месте поднимать.
– А если кто-нибудь увидит на веревках пеленки и его одежки? – не унималась Эгги.
