Я представил его себе: всклокоченный, сонный, завтрак, который сначала не лез в горло, а теперь бунтует в желудке. Сидит в своей редакторском кабинете, обменивается шуточками с немецким офицером-цензором, а в голове по кругу летают отрывки угроз, фантазий и сцен, где он поднял пистолет и стреляет.
– Что ж вы так быстро сдались. Все это не слишком похоже на честную дуэль.
– Не похоже. Ничего честного тут нет. Скажите спасибо себе и таким, как вы: если во мне и была какая-то честь, то сейчас ее и следов нет. Всю вытравили. Поэтому я просто убью вас.
Он держал пистолет на таком расстоянии, что ни я не мог его отнять, ни он не мог промахнуться. Я решил дернуть за последнюю соломинку.
– Просто чтобы внести ясность, все это никак не связано с Лидой?
– Что?
– Лидия Кирилловна Волочанинова. Ну знаете, моя невеста.
Брандт скривился.
– Вы не повенчаны, что за гнусность.
– Вам-то почем знать.
На его лице мелькнул испуг.
– В любом случае, она здесь ни при чем. Не пытайтесь меня запутать. Все, что я говорю, я говорю не из-за эмоций, вы должны это понять.
– Я понял, понял. Все-таки скажу, что знай я о ваших к ней чувствах в самом начале, то уж точно постарался бы объясниться с вами на этот счет.
Он ничего не ответил, только приложил мелко дрожащую ладонь к покрытому испариной левому виску.
– Можете мне не верить, но я никогда не завожу интрижек в командировках. И с Лидой – это не интрижка. Сочувствую, хм, вашим чувствам, но, согласитесь, что и вы на моем месте поступили бы ровно так же.
Брандт потупился и покивал головой. Потом он встряхнулся:
– Так, хорошо. А теперь потрудитесь поглядеть бумагу.
Он указал на лежавший все это время на столе список, который я принял сначала за какой-то черновик газетной статьи. Однако это оказался вполне официальный документ из канцелярии фельдкомендатуры с перечислением всех зарегистрированных посетителей города, прибывших в течении двух дней до убийства отца и матери Брандта. Список не был механической выпиской из документов ратуши, а явно составлялся людьми, разбирающимися в своем деле: и старик, и я были в нем обозначены под настоящими фамилиями.
– Что это?
– Что это. А то не видите, что это. Это конфиденциальный документ, его мне передал лично фельдкомендант. Полгода читаю его и перечитываю. Знаю всех людей, тут записанных. Крестьяне, ходившие к ремесленникам, служащие, ездившие к родне в деревню, районные старосты, привозившие продналог. Никого странного. Только вы двое – странные.
– Понятно.
– Понятно, конечно. «Согласитесь, что и вы на моем месте поступили бы так же», да? А теперь идите и поставьте пластинку погромче. Дорожка «Смерть Петрушки».
– Фу, какой тяжелый символизм, – поморщился я.
– Встать! – гаркнул Брандт.
Я поднялся и, шаркая ватными ногами, подошел к патефону.
– Предпоследняя, – подсказал Брандт.
Я передвинул иглу в конец пластинки и подкрутил ручку громкости.
– Не думаю, что вам помогут мои извинения, – медленно проговорил я. – Но мне правда жаль, что мы не поймали убийц ваших родителей. Мне очень жаль, Брандт.
– Действительно, не помогло, – Брандт как будто послушал свое плечо, чтобы удостовериться, – Совершенно не стало легче. Не думаю, что и потом станет легче, а все-таки хочется кого-нибудь в ответе оставить. Кто-то же должен быть виноват.
Тут он по какой-то совсем уж нелепой причуде переложил пистолет из правой руки в левую и сосредоточенно зачесал ухо. Я что было сил прыгнул вперед и толкнул стол, тот тяжело качнулся. Брандт потерял равновесие и выстрелил в потолок. Сильная отдача повела пистолет под стол, и я успел кувырком прыгнуть вбок, прежде чем Брандт снова прицелился. Когда он переложил пистолет в правую руку и выбрался из-за стола, я снова прыгнул на него и перехватил руку. Несколько секунд мы рассерженно пыхтели друг на друга.
– Отдайте же эту штуку, несносный вы человек, – зарычал я и медленно, чтобы ненароком не навести дуло на себя, принялся выворачивать правую руку Брандта. Он тоже зарычал, дернулся и принялся жать на спусковой крючок. Выстрелив всего-то пару раз, он как-то сразу охладел к борьбе и тихо сполз на пол. На левом боку у него набухло черное влажное пятно.
– Хорошо, – проговорил он, – нормально.
Больше он ничего не говорил и даже дышать перестал. Я сел на стул и пару минут рассматривал тело, будто надеясь, что это просто журналистская утка, и все еще обойдется. Потом пошел к телефону и набрал Навроцкого. Он приехал со стариком, и, ничего не говоря, сел в темной прихожей. Старик вошел в комнату
– Самоубийство? – почти весело спросил старика я. – Или скажем правду, что он меня пытался убить?
