Джан — Темиров заботливо сдул пудру, просыпавшуюся на мозаичную флорентийскую столешницу, и, отхлебнув из рюмки, начал разговор. Всё сводилось, по его словам, к тому, что ему неудобно покупать вещи у своего бывшего коллеги; кроме того, Нина Джимухадзе немного упрямится («Иван Васильевич ведь знает, какая она строптивая?»), ссылаясь на то, что эти вещи были дороги её мужу. Однако у Мкртича Ованесовича сердце кровью обливается, когда он видит, как она бедствует. Он бы просто хотел её облагодетельствовать… в память о добром сотрудничестве с её мужем.
— Понятно, — сказал Татауров.
— Ну, конечно, благотворительность благотворительностью, но чтобы и я в накладе не остался.
— Да за кого вы меня принимаете, Мкртич Ованесович?
— И чтобы, конечно, она обо мне ни одного слова не слышала.
— Всё будет в порядке, Мкртич Ованесович.
Джан — Темиров объяснил, какие вещи он хотел бы приобрести, и назвал сумму, которую ему не жалко за них отдать.
Татауров слушал, глядя на груду древних икон, лежащую в углу. Потом, помявшись немного, признался в долге.
— Велик долг? — спросил Джан — Темиров.
— Двести рублей.
— Когда задолжали?
— Да давно ещё. Когда война началась.
— Ничего себе! И всё помните! Совесть у вас, значит, есть…
Татауров насупился.
— А как же — всё–таки жена моего учителя.
— Если ваш долг перевести на современный курс, вам будет не расплатиться. Но вы ей отдайте ту же сумму. Она не коммерсантка, разбираться не станет. Важен сам факт: вернувшись с фронта, вы в первую очередь вспомнили о долге. Это — благородно. Это возвысит вас в её глазах и поможет приобрести вещи. Женщины любят бескорыстие в мужчинах.
Он встал, вытащил из стенного сейфа пачку денег и протянул её Татаурову… Они ещё поговорили немного о том о сём, выпили… распрощались как равные.
Первым желанием Татаурова было сбросить ненавистную шинель, но он решил, что к Нине Джимухадзе уместнее идти именно в таком виде. И, не откладывая дела в долгий ящик, направился к знакомому дому.
Нина сама вышла на его звонок (прислуга была на кухне) и, увидев Татаурова, всплеснула руками:
— Кого я вижу?! Иван, неужели это вы?
Он скромно стоял в дверях, наклонив голову, прижав солдатскую фуражку к видавшей виды шинельке.
— Здравствуйте, Нина Георгиевна. Вот только попал из лазарета в Питер — сразу к вам… Где Валерьян Палыч?
Нина вздохнула. Опустив глаза, сказала:
— Коверзнев где–то на позициях, вероятно, в Карпатах… Во всяком случае, последнее письмо было оттуда…
— А разве он бросил цирк и журнал?
— Что вы, Иван, — снова вздохнула она, — он с первых дней на фронте, — и, видимо, не желая больше говорить о Коверзневе, спросила: — А вы тоже были на войне?
— Да. Вот пальцы отхватило. Сейчас списали по чистой, — он помахал перед Ниниными глазами раненой рукой.
Оглядел прихожую, сплошь завешанную яркими цирковыми афишами:
— А у вас всё по–прежнему.
Нина вскинула голову, произнесла гордо:
— Всё, как было при Коверзневе. Пройдите, посмотрите. Раздевайтесь. Поговорим, вспомним былое, расскажите о себе.
Прежде всего Иван захотел осмотреть знакомую арену, где когда–то провёл немало схваток с самыми разными борцами. Да, как и говорит Джан — Темиров, деревянные идолы, высеченные из одного куска, как и во времена Коверзнева, стояли по углам. Там же на зелёном сукне лежали штанги, гири, бульдоги и гантели; всё было покрыто пылью, — видимо, сюда давно не заглядывали.
Нина провела его по анфиладе комнат и снова с гордостью подчеркнула:
— Видите, всё, как было при Коверзневе.
Потом они на кухне пили чай, и Маша, прислуга, ворчала, что нет продуктов. Нина Георгиевна, мол, расточительствует, если всё сейчас съедят, то нечего будет есть целую неделю… Татауров осторожно спросил о сыне. Нина просияла и сообщила, что он спит.
— Пойдёмте, покажу. Богатырь растёт.
Когда шли по коридору, Татауров сделал вид, что вспомнил о самом важном:
— Нина Георгиевна! Простите, я ведь долг вам принёс.
Он вытащил деньги, стал совать ей в руки.
— Ну, какие там долги, — устало отмахнулась она. — Ведь вы и сам, по всему видно, без… особых капиталов.
— С капиталами или без капиталов, а долг прежде всего. Я премного вам благодарен. Как вы меня тогда выручили. Я же тогда благодаря этому чемпионат создал у Мкртича Ованесовича. Заместо Валерьяна Павловича там был, арбитром.
— Да, я что–то такое читала, — заметила она небрежно. — Тише, не разбудите Мишутку… — Откинула полог и склонилась над кроваткой.
Глядя на мирно посапывающего во сне ребёнка, Татауров похвалил:
— Хорош, — и, зная, что ей приятно, добавил: — Весь в Верзилина.
Нина подняла на него благодарный взгляд:
— Вы тоже так находите?
— Конечно, — подтвердил великодушно Татауров.
Позже, когда они сидели в гостиной и Нина по привычке зябко куталась в старенький мохнатый платок, спросил осторожно:
— А вам ведь нелегко, Нина Георгиевна? Вон ведь как кухарка–то ваша ворчит…
Она вздохнула. После затянувшейся паузы проговорила:
— Очень нелегко… И поэтому, может быть, я не отказалась от вашего долга. Какие, конечно, у нас с Машей деньги? Пробиваемся продажей кой–какой одежды…
