Мать виновато покосилась на Ванюшку и произнесла вполголоса:
— Выпей. От одной рюмки не окосеешь.
Раздражение, которое давно подступало к его горлу, вырвалось неожиданно для него самого:
— Да что ты, не понимаешь, что мне нельзя пить! — И когда мать отшатнулась в испуге и недоумении, добавил ещё грубее: — Училась бы у Нины Георгиевны! Она–то не заставляет своего сына!
— Ну, ты, приятель, потише! — стукнул по столу ладонью старший военный. — На мать кричать не разрешается!
— А вы тут не распоряжайтесь! — вспыхнул Ванюшка. — Не у себя дома!
Он резко отодвинул табурет и вышел из комнаты. В сенях остановился, ощупью в темноте отыскал медный ковш и зачерпнул из кадушки колодезной воды. Ногой распахнул дверь; она жалобно звякнула железным кольцом. На дворе стоял вечер, было прохладно. Цепкая паутинка осела на щёку. Ванюшка брезгливо стёр её ладонью и по гулким доскам пошёл к калитке. Луна, круглая и жёлтая, как таз для варки варенья, загляделась на своё отражение в глянцево–чёрном зеркале речки. Ванюшка посмотрел по очереди на небо и на речку, нехотя подобрал кусок сухой глины и запустил им в отражённую луну. Она растеклась по чёрной воде дробными золотыми кольцами. Ванюшка поднялся по шаткой лестнице в гору и постоял на берегу, глядя в освещённое окно Коверзневых. Снова вздохнул и медленным шагом пошёл к кинотеатру. Чей–то оклик вывел его из задумчивости. Он наугад помахал рукой, и в это время увидел Михаила с Симой. Они стояли в квадрате света, падающем из киоска, и лизали «эскимо».
— Привет! — сказал Ванюшка. — Не застудите голосовые связки, они пригодятся вам завтра, когда будете истошно ругать родную команду за проигрыш.
— Ох уж этот Ванюшка, — проговорила Сима, не донеся «эскимо» до рта. — Он уж скажет так скажет.
Оказалось, что до кино они так и не дошли. Ванюшка посмотрел на часы и скомандовал:
— Быстро через забор! Ещё есть шанс успеть, — и когда Сима ловко, по–мальчишески, спрыгнула на землю, он похвалил: — Герой. Тебе бы, Симочка, заняться спортом. С такими данными определённо в чемпионки выйдешь.
— Что я, ненормальная, что ли? — возмутилась та.
Кого–кого, а Симу Ванюшка знал и потому не обиделся, но всё–таки не удержался, чтобы не сказать:
— А я что, по–твоему, псих?
— Вот пустомеля! Ты бы помалкивал в тряпочку — Теремка–то кто у нас не знает.
Ванюшка был польщён её комплиментом, но, боясь, что они опоздают в кино, не стал продолжать разговора. Однако сеанс только–только начался, и билетов уже не было. Но Сима не напрасно сказала, что Теремка все знают, и кассирша, посоветовавшись с билетёршей, пообещала устроить их на приставные места. В ожидании конца журнала они слонялись по фойе, рассматривая афиши и плакаты, пока Сима не взмолилась:
— Ну и кавалеры — нет, чтобы угостить.
На что Михаил пробормотал виновато:
— Да тут, кроме ситро, ничего нет.
Ванюшка поддел друга:
— Надо было идти в другое кино.
— Это ты, правильно, парень, — деловито поддержала его Сима.
Буфетчица распечатала бутылку ситро и по мокрой стойке подвинула сдачу. Михаил сделал вид, что не заметил медную монетку, но Сима взяла её и, протерев о рукав, сунула ему в карман, проговорив:
— Копейка рубль бережёт. Запомни, милёночек.
Смутившись, Михаил выронил стакан и стал торопливо собирать осколки. А Ванюшка, желая выручить друга, снова начал паясничать:
— О! О! Смотрите, как ему жаль этого драгоценного хрусталя! Слёзы оросили его мужественные глаза!
Сима поперхнулась напитком и проговорила сквозь смех:
— Ох уж этот Ванюшка! С ним никогда не соскучишься.
А он, поощрённый её словами, продолжал в том же духе:
— Нет, вы только посмотрите, как этот парень героически собирает осколки голыми руками! Да ему нужно выдать орден за презрение к опасности!..
Однако Михаил не поддержал его шутки и, пройдя к столу, сосредоточенно уткнулся в кроссворд. После затянувшейся неловкой паузы попросил:
— Подскажите единицу измерения.
— Пол–литра, — не задумываясь, ответил Ванюшка.
Михаил пожевал губами и пробормотал:
— Килограмм. — Через минуту сказал со вздохом: — Да, надо было идти в «Колизей»…
В это время открылась дверь в зрительный зал, и Ванюшка, похлопав друга по плечу, сказал:
— Да не хмурься ты, парень. Я понимаю твоё состояние. Ради Симы можно пойти на эшафот. Как говорит поэт: всюду пойду — на край света, в изгнанье, но под венец не пойду.
— Ну и язык у него привешен! — с восхищением сказала Сима. — Брякнет так брякнет.
