Горница была пуста, даже исчез куда–то малыш. Михаил снова отыскал его под кроватью и взял на руки. Лицо малыша казалось старческим — морщинистым и дряблым; даже слёзы не оставляли на нём дорожек, так въелась в него грязь; загнувшиеся на концах чёрные ресницы были мокры; он дёргался в конвульсиях, зубы его выбивали дробь.
Михаил вдохнул запах тёплых нестриженых волос. Тоска заполнила его грудь, как астма, и не давала дышать. Неслушающимися пальцами он достал папиросу и дунул в неё так, что табак вылетел — зелёный и плотный, как гусеница.
Он не видел, когда вошёл Ванюшка, только услышал его голос:
— Ох, уж эта жара — у меня тоже папиросы пересохли.
Михаил непонимающе взглянул на него, взял протянутую папиросу, сломал несколько спичек.
— Фриц говорит, что не убивал её, — сказал Ванюшка. — Говорит, случайно спрятался здесь на чердаке… На, прикури…
— Все они одинаковы.
— Конечно, — охотно согласился Ванюшка. — Ну и разделал ты его, скажу я тебе.
Михаил снова взглянул на своего друга непонимающе и сказал резко;
— Иван, я усыновлю мальчишку, — и лицо его в этот миг стало сурово и прекрасно.
— Куда ты с ним? — нерешительно возразил Ванюшка.
— Я отправлю его с Ириной.
— Да она, наверное, уже уехала. И потом, где ты в этой неразберихе разыщешь медсанбат? — сказал с сомнением Ванюшка.
— Нет, она меня ждёт, — возразил Михаил и посмотрел на малыша, который продолжал вздрагивать на его руках.
Ванюшка отвинтил фляжку и, отхлебнув из неё, молча протянул Михаилу. Тот сделал несколько глотков, чувствуя, как тёплый и пахучий коньяк рашпилем полоснул горло.
— Иван!
— Да?
— Держи мальчишку. Я схожу к комбату… Нет, постой, дай коньяк.
Он достал индивидуальный пакет, с треском разорвал его, намочил бинт в коньяке и начал протирать лицо малыша.
— Как тебя зовут?
Тот не ответил, только вздрогнул, и взгляд его снова стал, как у волчонка. Михаил влил ему коньяка в рот и, подождав, когда малыш прокашляется, протянул его Ванюшке.
— Держи. Я мигом.
Комбат выслушал его молча и посмотрел жёстким взглядом; молчал непонятно. Но когда Михаил начал объяснять, что его жена отправляется в тыл (подчеркнув несколько раз слово «жена»), оборвал его:
— Знаю.
Он долго крутил ручку телефона, долго разговаривал с кем–то срывающимся от усталости голосом и наконец сказал:
— Медсанбат в Софиевке, где мы стояли два дня назад. Возьмёшь мотоцикл. — И, посмотрев на часы, добавил: — Три часа — туда и обратно. Ясно?
— Так точно.
Когда Михаил откидывал плащ–палатку, заменявшую дверь, комбат остановил его:
— А ты везуч всё–таки, Коверзнев: будешь гнать фрицев на своём «Верзилине» — к утру поправят… Ну, счастливо тебе!
