И только в больнице она сказала, прерывисто дыша:
— Ты заходи.
Ночью, в полку, нежность и жалость к Лиде не давали Никите уснуть… Он много думал о случившемся, но только под утро смирился с мыслью, что Лида была во всём права.
Дальнейшие события подтвердили этот вывод: правительство заняло штаб большевиков — дворец Кшесинской, Петропавловскую крепость, разгромило редакции «Правды» и «Труда»; приказ Керенского по армии и флоту подтвердил запрещение этих газет. Начались поголовные аресты. В запасном полку были восстановлены прежние порядки. Привыкшие почти к полной свободе солдаты сейчас не имели права выходить в город.
Это было самым страшным ударом для Никиты. В томительном неведении проходили дни, а Никита ничего не знал о Лиде. Чтобы вырваться в город, он впервые пошёл на спекуляцию своим прошлым. Его волновало только одно: как бы подполковник не вспомнил его слов на митинге. Но подполковник оказался незлопамятным (да разве один Никита тогда говорил о нежелании воевать?) и, узнав, что рядовой Уланов когда–то выступал в цирке Чинизелли под именем Сарафанникова, сказал с любопытством:
— То–то я смотрю — знакомое лицо…
Никита подробно рассказал ему о своих поездках по Испании и Франции. Медали, оставшиеся в наследство Никите от Верзилина, произвели на подполковника неотразимое впечатление; услышав, что Никита собирается выступать в борцовском чемпионате, он сразу же дал ему увольнительную в город.
Улицы Петрограда выглядели наряднее обычного, — может быть, потому, что не было солдат, зато чаще, чем прежде, встречались офицеры. Никита почтительно уступал им дорогу и козырял.
В больнице долго не удавалось передать записку. Наконец Никита уселся в уголке — за чёрную гофрированную печь — и стал ждать… Через несколько минут приоткрылось стеклянное матовое окошечко в стене, и старуха с орлиным носом спросила:
— А кто тут спрашивает Зарубину?
— Я, я! — торопливо ответил Никита.
— Так её нет. Она выписана.
У Никиты оборвалось сердце.
— Её не могли выписать, — сказал он испуганно. — Она тяжело ранена.
— Однако же её нет.
Холодея от ужаса, страшась непоправимого, он спросил:
— Может… с ней… что–нибудь… случилось?
— А что может случиться, когда её выписали?
— Почему? Почему же выписали?
— А я знаю? После расстрела на Невском все побежали из больницы. Она ранена, вы сказали? Ну так вот: ей нельзя оставаться у нас — идут аресты. Люди стали жестокими, как царь Ирод, — берут прямо с больничной койки.
Боясь утвердительного ответа, Никита в тоске и страхе спросил:
— Может, и её… арестовали?
— И вовсе нет, я же вам сказала.
Опустив плечи, Никита побрёл к выходу.
— Вы оставили записку, — сказала старуха.
Он вернулся, взял записку, перечитал её и, разрывая на мелкие клочки, вышел из больницы. Весёлая публика по–прежнему заполняла улицу, в сквере играли ребятишки и судачили няни. Оборванец с небритыми провалившимися щеками выкрикивал глухим голосом:
— Деятели революции! За три рубля шесть больших портретов! За один рубль двадцать открыток первых народных министров и возвратившихся из ссылки революционеров!
Усатый швейцар для кого–то почтительно распахнул зеркальные двери гостиницы. Набитый битком трамвай пересёк улицу. Высокий морской офицер с породистым лицом и погонами кавторанга прикрикнул на Никиту, заставил повторить строевой шаг.
Но и к его окрику Никита остался равнодушен. Побрёл дальше в нарядной толпе, не думая о том, что ему лучше бы уйти с людской улицы.
Так он дошёл до Лидиного дома в полной уверенности, что там её нет. На пятый этаж поднимался медленно, тяжело… Дверь открыла хозяйка.
Видя, что она обрадовалась его приходу, но всё ещё боясь поверить в своё счастье, Никита, волнуясь, спросил:
— Дома? Здорова?
— Да проходите, проходите. Заждались вас.
Шагая на цыпочках по сумрачному коридору, стараясь заглянуть в лицо женщины, он продолжал спрашивать:
— Как она? Когда привезли? Доктор приходил?
Улыбаясь, та ответила:
— Да идите, идите. Сама всё расскажет. — Приоткрыв дверь, сказала: — Лидочка, твой потерявшийся друг явился.
— Никита, я так рада, — произнесла из глубины комнаты Лида и протянула ему руку.
Всё так же, на цыпочках, неловко, Никита подошёл к ней и осторожно взял протянутую ладонь. Хотелось стать на колени, прижаться к нежной коже руки, но он решился лишь чуть погладить пальцы. Подвинув стул, сел подле постели.
— Ты жив? — улыбнулась Лида.
— Это ты, а не я… Что мне сделается?
— Что ты! Керенский свирепствует — в армии тоже поголовные аресты.
— Я человек маленький.
— Ничего себе, маленький, — сказала Лида, ласково глядя на него, — вон какой детина вымахал.
— Так я не про то…
— Никитка ты, Никитка, — сказала она. — Кит…
— Лидушка, — молвил он, чувствуя, как голос её кружит голову, — как ты?
— Ты мой спаситель, — сказала она, глядя на него сияющими глазами. — Дважды я обязана тебе жизнью.
— Лида…
— Всё хорошо. Курсистки–то там наши были, с Бестужевских. И доктор наш. И в больницу знакомую направили. Так что всё хорошо.
— Но ты же ушла из больницы? Как сейчас?
Она грустно улыбнулась:
