Тогда старшина улыбнулся и, оттолкнув лодку, проговорил:
— Ни пуха ни пера…
Рюрик неслышно опустил вёсла и по–спортивному, наклоняясь всем корпусом, начал загребать. Старшина вскоре слился с кустом, берег превратился в чёрную полосу, звёзды и трассы не давали света. Но неожиданно дрожащий луч разрезал ночь, за ним шагнул другой, они скрестились в вышине, разошлись и оба упали на берег, переломившись.
Где–то ахнула земля. Потом всё стихло и лишь шальная пуля взвизгнула — жалобно и тонко… Неожиданно в небо взмыла ракета и повисла в зените, как лампа. Красные отблески закачались на всплесках волн. Захлебнулся пулемёт, трасса со свистом рассекла воздух.
Рюрик сильным взмахом вёсел послал лодку вперёд. Пригибаясь, увидел на воде фуражку, а следом за ней плыл труп. Нервная судорога передёрнула плечи Рюрика. Но он тотчас же выпрямился и начал грести, не обращая внимания на взвизгивающие пули, оборачиваясь через плечо, пытаясь разглядеть спасительный берег.
Сейчас в небе висело уже несколько ламп, и цветные вспышки плясали по чёрной воде зловеще и беспрерывно.
Свет висящих ракет приблизил берег. Рюрик резкими взмахами вёсел заставил лодку воткнуться в песок. Неистовый свист пуль над головой бросил его наземь. Лёжа, Рюрик подтянул лодку, ощупью вытащил из неё два вещевых мешка и пополз. В бенгальском мертвенном свете ракет земля казалась янтарной; чёрные окопы пересекали её во всех направлениях; обугленные деревья простирали к небу руки… Под их прикрытием Рюрик вскочил и побежал. Новая пулемётная очередь заставила его броситься ничком и растянуться во всю длину. Песок набился в ноздри, скрипел на зубах. Отплёвываясь, прикрывая голову вещмешком, Рюрик снова пополз меж деревьев — от одного к другому, стараясь держаться в их тенях, словно они могли спасти его. Несколько пуль цвикнули рядом, как птицы. Следующая очередь отскочила от чего–то звонко и с визгом срикошетила в сторону. Взмыла ослепительная ракета. И чем выше она подымалась, тем сильнее укорачивались тени.
На минуту он укрылся в воронке, полной мрака, глядя на беснующееся небо. И только движение трасс из глубины казалось медленным, как будто они плыли, цветные, и таяли в вышине.
Выбираясь из воронки, он услышал оклик:
— Давай сюда!
Он прыгнул в траншею и сразу оказался у кого–то в объятиях. Дыша в лицо табачным перегаром, солдат сказал с весёлой и злой лихостью:
— Чего ты прыгаешь как заяц? Этак у нас не положено.
Стараясь не выдать волнения, Рюрик произнёс прерывисто:
— Почту вам привёз.
— Знаем. Командир тебя ждёт. Пошли.
В глубокой траншее толпились люди. Провожатый весело объяснял:
— Да этот, этот — сумасшедший! Из–за писем в пекло полез!
Эти слова наполнили Рюрика гордостью. Входя в землянку, он решил отрапортовать комбату с той же лихостью, с какой говорил его провожатый. Но комбат, худощавый, смуглый, в тельняшке с закатанными рукавами, взглянув на него пронзительными беспощадными глазами, оборвал:
— Знаю. Звонили. А это что? Ранен?
Рюрик недоумённо развёл руками.
— Фельдшера! — приказал комбат и подтолкнул Рюрика к зеркалу.
И опять не страх, а гордость заполнила его сердце: поперёк грязного лба, теряясь в коротко стриженных волосах, налипли сгустки запёкшейся крови.
Комбат сунул ему эмалированную кружку спирта и приказал:
— Пей, раз ты такой герой.
Над головой что–то грохнуло. Из щелей бревенчатого наката посыпался песок — в кружку, на плечи. Рюрик выпил спирт вместе с песком и задохнулся. Все засмеялись.
Комбат сам зачерпнул воды из бачка и протянул Рюрику.
— Что, брат, хорош спирт? Прямо с песочком на закуску.
Всё ещё задыхаясь, Рюрик похвалил искренне:
— Хорош.
Фельдшер спас его от дальнейших разговоров и позволил рассмотреть землянку. На стене, подле зеркала и шлифованной подковы, висело несколько воронёнох «шмайсеров»; на столе лежали оранжевые пластмассовые коробки под масло, фляги в суконных чехлах, гранаты с длинными деревянными ручками, стальная головка снаряда, разграфлённая чёрточками делений. Всё было немецкое, как, впрочем, и сама землянка, неделю назад отбитая у немцев… Только запах свежеиспечённого хлеба и разогретой тушёнки показался Рюрику родным… Глядя на костлявый и безжалостный профиль комбата, узенькие усики на его цыганском, пропечённом солнцем лице, он рассказал о дивизионных новостях.
Через полчаса давешний провожатый вывел Рюрика к тупику траншеи. Сквозь ночь доносились воющие звуки снарядов. Горизонт напоминал море вспышек и пламени. Над истерзанной равниной словно ворочался громадный зверь — сопел и рычал.
Обратный путь показался вдвое короче. Вместо двух тяжёлых мешков сейчас у него был один, тощий. Спирт разогнал усталость. Тело казалось невесомым и послушным.
Он благополучно добрался до своей землянки и забрался на нары, но никак не мог сомкнуть глаз. Он сегодня испытал тогчего никогда не испытывает трус, — счастье полного бесстрашия.
