Отец мог послать только книгу. Рюрик знал её до мельчайших подробностей. Больше того — он сам оформлял её. «Наследники чемпиона» — воспоминания о борцах, учениках Ефима Верзилина… Труд всей его жизни…
— Нет, нет, ты только подумай, что он надписал, — проговорила Наташа.
Рюрик раскрыл книгу. На титульном листе было написано:
Пред тобой не буду виноватым,
И даю автограф не дыша:
«Поздравляю с чемпионством, Ната…»
Ша!
Тогда Рюрик достал карандаш и поперёк папиросной коробки написал: «Чтоб при помощи этих папирос пробежала 5000 метров, как пробежала их в прошлом году при помощи «Огонька».
Наташа всплеснула руками, покосилась на дверь и чмокнула Рюрика в щёку. Он испуганно отстранился, уселся поодаль, и спросил, каковы её успехи.
— Да всё в порядке. Первые восемь мест наши.
— А как ты? — настойчиво повторил он.
— А что я? Мне повезло: иду в последней паре — можно будет координировать бег, а лёд при такой погоде сильно не изрежут. — Она прислушалась к голосу радиокомментатора и проговорила:
— Ого, Таня Карелина неплохо пробежала.
Подошла к столу, на котором были чай, кофе, фрукты, распечатала бутылку нарзана, наполнила стакан и поставила в него фиалки.
Приоткрылась дверь; держась за ручку, в её проёме остановился Аниканов и нарочито громко сказал, обращаясь к кому–то из журналистов:
— Да, убеждён, Горлова выиграет пять тысяч, а с ними и первенство…
Остальных слов его нельзя было разобрать, потому что над головой, на трибуне, затопали ногами зрители.
Он пожал руку Рюрику и кивнул Наташе:
— Пожуй–ка глюкозы.
Когда они с Наташей склонились над графиком, Рюрик на цыпочках вышел в холл, а потом и на трибуну.
Ждать пришлось недолго.
Тысячи глаз впились в Наташу так, словно она одна была из плоти и крови, а все остальные — судьи, тренеры, фотографы — были призраками. Рюрик попытался взглянуть на свою жену чужими глазами, и от одного вида её длинноногого мускулистого тела, обтянутого трико, у него захватило дух. До чего же она всё–таки походила сейчас на его «Венеру»! Как она была хороша! Место такой девушке только на мраморном постаменте!..
Рюрик улыбнулся и подумал уверенно: «Постамент будет!» Следом возникла мысль: «Только с ней я могу быть глупым и злым, нежным и добрым. Больше ни с кем. Потому что она — единственная моя…»
Но вот Наташа замерла на старте. Рюрик на мгновение перевёл взгляд на пьедестал почёта и прошептал, словно кому–то угрожая:
— Постамент будет! Запаситесь терпением на десять минут!
И вдруг представил, как Наташу поздравляют с первенством все, кроме него, и ужаснулся этому. Но тут пришла спасительная мысль о репортёрском пропуске, и уже через минуту Рюрик стоял на том месте, которое конькобежцы называют «биржей» и которое обычно занимают тренеры.
Всякий раз, когда Аниканов наклонялся навстречу Наташе и сообщал результат круга, Рюрик вглядывался в её лицо и удивлялся его превращению: мягкие линии отвердели, словно она похудела за один миг, губы поджались упрямо и жёстко, карие глаза выцвели… Это было то самое выражение, которого когда–то ему не хватило для картины… Открытие его поразило. А Наташа летела круг за кругом, словно заводной механизм, заставляя всё сильнее и сильнее бесноваться трибуны, пока — под сплошной их гвалт — не пересекла линию финиша. И сразу же начала переходить из объятий в объятия. Однако до Рюрика она так и не добралась, потому что её заставили пройти круг почёта… А после этого — тот самый постамент, который был не хуже мраморного… Гимн… Флаг, взмывающий в небо… В общем, Рюрику удалось обнять свою жену лишь в раздевалке, и то на одно мгновение.
Он успокоил себя тем, что поговорит с ней в квартире дяди Никиты на девятнадцатом этаже, но Наташе срочно понадобилось идти в парикмахерскую, чтобы причесаться к вечернему торжеству, и Рюрик сидел в такси, нервно поглядывая на часы. Потом, как нарочно, светофоры на всех перекрёстках салютовали им красным светом, и Наташе было не до разговоров, потому что подошло время банкета… В «Метрополе» она сразу же попала в объятия подруг, вокруг неё увивались журналисты, и в конце концов Рюрик понял, что на сегодняшний вечер Наташа для него потеряна.
