А коренастый, почти квадратный каптенармус, которого кривые ноги делали похожим на краба, словно угадал его мысли и сказал, многозначительно подмигнув:
— О существенном не беспокойтесь, товарищ командир: благодаря моим стараниям ваши поклонники узнали, что у вас день рождения, и преподнесут в подарок должное.
— Какие ещё поклонники? — смутился Никита.
Каптенармус усмехнулся и произнёс таинственно и доверительно:
— Много таких. Все помнят, как вы были знаменитым чемпионом.
И, снова подмигнув глазом навыкате, вышел, пятясь на кривых ногах, как краб… Никите было неловко, но вместе с тем самолюбие его оказалось польщённым. Вспомнились чемпионаты, неистовые крики толпы, отчёты и портреты в газетах…
А наутро в дверь каморки протиснулся инженер капсульного завода Сухадоев — серый от истощения, с дёргающейся половиной лица — и, выгрузив на расшатанный столик свёртки, заговорил торжественно:
— Поздравляю вас, товарищ Уланов, с днём рождения от имени любителей французской борьбы…
Услышав, что эти подарки они приобрели в складчину, Никита расчувствовался. Но это ещё было не всё: поколдовав за спиной, Сухадоев с таинственной улыбкой выдернул руку и протянул Никите… испанский номер «Гладиатора».
Никита жадно схватил журнал, на обложке которого Безак красочно увековечил его в борьбе с быком на Мадридской пласе–де–торос, начал лихорадочно листать. «Первая шпага Испании» — Альваро Ховальянёс… А вот портрет Никиты… Вот толпа перед цирком… Как давно всё это было!.. Он благодарно пожал потную ладонь Сухадоева.
А тот, дёргаясь землистой щекой, настойчиво переспросил:
— Так четырнадцатого будете отмечать?
— Да, да, — сказал Никита, косясь на журнал и предвкушая, с каким наслаждением перечитает вечером коверзневские очерки.
От того, что через день журнал увидит Лида, Никита чувствовал себя счастливым; ему хотелось быть добрым и делать приятное. Он сегодня не придирался на занятиях штыкового боя и, не выслушав объяснений, дал увольнительную двум красноармейцам.
Его благодушного настроения не испортил даже тревожный звонок из штаба: требовали усилить караулы. Он сам проверил посты у заводов и, поколебавшись, выставил второго часового к пороховому складу.
Вечером решил позвонить Стасу, пригласить его к себе: пусть порадуется журналу, разрисованному отцом. Но телефон не действовал. Огорчённый, Никита вернулся в свою каморку, поговорил с вошедшим на крабьих ногах каптенармусом; тот шарил по комнате глазами, спрашивал, не надо ли чего–нибудь ещё для завтрашнего торжества…
В полночь пришла Лида. Не дала снять с себя пальто, сказала убито:
— Одиннадцатого Юденич прорвал фронт. Идёт, как на прогулке, не встречая сопротивления, — и заплакала. — Никита, неужели мы не отстоим Петроград?
Он впервые видел такую тоску в её глазах.
Она торопливо заговорила:
— Рвётся в трёх направлениях: на Красную Горку, на Царское Село, на Тосно… У него восемнадцать с половиной тысяч человек, бронепоезда, английские танки…
Никита потерянно молчал. Лида неприязненно оглядела нарядные бутылки и шоколад, сверкнула глазами:
— Сидите тут, на телефонные звонки не отвечаете, а флот адмирала Коуэна уже вошёл в наши воды, — и, не стряхнув снег с плеч, устало опустилась на койку.
Никита продолжал молчать. Она тоскливо заговорила:
— Ты понимаешь обстановку? Деникин рвётся к Москве, Колчак — на Урале; под Сестрорецком стоит семидесятитысячная армия финнов, ждёт первого сигнала… Мы отрезаны от хлеба, от топлива… А тут Юденич… Он грозится на месяц закрыть Петроград даже для своего правительства, сказал: пока не вырежет всех большевиков, никого не пустит… — и добавила: — А он перед этим не остановится: ещё в шестнадцатом году прославился тем, что вырезал целые аулы армян и аджарцев, расстрелял полтысячи солдат и офицеров Ереванского полка. Англичане знали, на ком остановить свой выбор… — и, приподнявшись, дав наконец снять с себя пальто, произнесла, как заклинание: — Никита, Никита, питерцы должны его остановить! Ведь они не склонили головы ни перед голодом, ни перед блокадой, ни перед угрозами германцев и английского флота!
Кто–то осторожно поскрёбся в дверь. Лида вздрогнула. Никита выглянул, стараясь загородить Лиду. Разглядел в тёмном коридоре каптенармуса.
— Я видел, пришла ваша жена, — шёпотом сказал тот. — Думаю, не надо ли чего вам? — и сообщил доверительно: — Привезли свежий хлеб.
Почувствовав, что командир нахмурился, объяснил торопливо:
— Да нет, не подумайте. Просто можно обменять чёрствый каравай из вашего подарка на свежий.
— Не надо, — грубо оборвал его Никита и захлопнул перед ним дверь.
— Кто это? — равнодушно спросила Лида.
— Да так, по делу, — неохотно ответил Никита.
Она, сделав несколько шагов по каморке, остановилась, оглядела стол уже другими глазами, прижалась к Никите, проговорила со вздохом:
— Не везёт нам, Никита. В кои веки собрались отметить день рождения… — она виновато посмотрела на него и улыбнулась грустно: — А заодно и нашу свадьбу.
Он осторожно, стараясь не выказать страха, спросил:
— Ты сейчас уйдёшь?
