— Не знаю, чего и случилось с ней. По мне бы: эти деньги — тьфу! Довольно-таки глупая фабула — в наше время изображать пушкинского скупого рыцаря. Я ей: проживём, а она ни в какую, — и, виновато улыбнувшись, говорил: — Пойду-ка я посижу со стариком, а то она его и покормить не догадается.
— А на тренировку? — огорчённо спрашивал Мишка.
Приятель, махнув рукой, уходил.
Макар так и умер, не сказав жене, где у него спрятаны деньги.
Ванюшка как-то сообщил, что мать, не встретив в нём помощника, собственноручно перекопала всю землю в дровянике и в подполье и, не найдя ничего, напилась.
Через некоторое время Дуся устроилась официанткой в ресторан и почти перестала бывать дома.
Ванюшка решил отдавать половину получки Коверзневым и ежедневно обедал у них, как это было в детстве. Когда начались дожди, в мансарде возобновились чтения вслух. И так как Рюрик все вечера проводил в художественной студии Дворца пионеров, а Коверзнев прихварывал, чтецами стали Мишка с Ванюшкой... Иногда приходили письма от дяди Никиты, который начал бороться в цирках, но эти чемпионаты не вызывали у приятелей интереса. Коверзнев обижался и ревниво доказывал, что цирковая борьба, несмотря на предрешённость её исхода, очень важна для пропаганды спорта.
— Вы же спортсмены и понимаете, насколько демонстрация техники интереснее для зрителя, чем серьёзная схватка. Когда борцы борются «в бур», они могут целый час проходить в стойке и не сделать ни одного приёма. Более скучного зрелища не может быть! А цирковая борьба — это каскад захватывающих приёмов! Причём ведь люди-то типа дяди Никиты действительно обладают колоссальной силой, великолепно знают технику и непрестанно тренируются. Нет, что ни говорите, а лучшей агитации за спорт невозможно придумать! — восклицал он.
Друзья переглядывались, но не возражали ему. Однако он видел, что подобная борьба их не интересует. Читая отчёты о футбольных матчах, которые систематически наклеивались в их альбомы, он вздыхал — убеждался, что эра борьбы кончилась, её заменило повальное увлечение футболом. Не сразу Коверзнев смирился с этим, но зато, смирившись, горячо говорил мальчишкам: «Если уж заниматься футболом, то заниматься серьёзно!» Он даже стал ходить с ними на стадион...
Однажды, уже по зиме, его остановил у калитки хозяин дома и сказал, что у него есть просьба к Валерьяну Павловичу; за прошедшую ссору он просит извинения и весной готов возвратить ему отобранные гряды.
Эта щедрость была очень кстати: Коверзнев с дрожью думал о предстоящем лете, которое ничего не сулило ему, кроме выматывающего душу сбора грибов и рыбалки. Он обрадовался и начал благодарно трясти жирную красную руку Печкина.
А тот, доверительно взяв его за пуговицу зимнего пальтишка и заискивающе заглядывая в глаза, попросил:
— Помогите мне составить письмишко в газету.
— О чём? — удивился Коверзнев.
— Да что я отрекаюсь от отца.
— Я не совсем понимаю вас.
— Ну... у него... магазин отобрали, а его сделали «лишенцем».
— Я всё-таки не понимаю, — сухо сказал Коверзнев. — Вы с ним разошлись идейно и хотите об этом заявить публично или...
— Да ну, что вы, — усмехнулся Печкин. — Вы сами понимаете, какие сейчас времена: меня могут попереть из учреждения.
— И что же вы хотите? — не глядя на него и сгребая голой ладонью хрусткий снег со столбика, так же сухо спросил Коверзнев.
— Чтобы вы помогли...
Коверзнев с ненавистью взглянул в его глаза.
— В таких делах я не помощник.— Голос его дрожал.
— Почему? — непонимающе спросил Печкин, но лицо его опять стало наливаться кровью.
— Если бы вы делали это искренне....
— Бросьте! Мы с вами оба пострадали от...
— Нет, вы заблуждаетесь, — повышая голос, произнёс Коверзнев.— У меня с вами ничего общего быть не может. И запомните, что я ни от кого не пострадал. И...
— Кто вам поверит? — выкрикнул покрасневший Печкин.— Все же знают, что вы храните николаевские медали!
— Я уже имел честь сказать вам, — неожиданно взвизгнул Коверзнев, — какие это медали! И прошу не угрожать мне!
Печкин рванул на груди полы телячьего полупальто и зашипел ему в лицо:
— Кто вам поверит, что за войну вам дали два десятка медалей? Да и Георгиевские кресты тоже сейчас...
И вдруг Коверзнев разразился смехом:
— Ха-ха-ха! Это вам десятый год не дают спокойно спать борцовские медали моего покойного друга? Ха-ха-ха!
Удивлённый приступом искреннего смеха, Печкин растерялся, но тут же пригрозил, что его не так заставят смеяться кое-где.
— Ха-ха-ха! — продолжал заливаться Коверзнев, глядя, как Печкин поднимается по ступенькам крыльца.
А тот обернулся, зло передразнил:
— «Ха-ха-ха», — и пнул тяжёлым подшитым валенком сибирского кота, выскользнувшего в лаз дощатой двери.
Кот молча выбрался из сугроба и встряхнулся, освобождаясь от налипшего снега. Коверзнев подхватил его на руки и, гладя окоченевшей рукой пушистую спину, пробормотал: «Надо же быть таким идиотом!»
