Случалось, Никита по неделе не виделся с женой. Хозяйка на Болотной выговаривала ему укоризненно:
— Опять не ночевала. Агитирует кого-то... Не бережёте вы её, Никита Иванович. Совсем она у вас извелась — одна кожа да кости. Разве можно так?
Никита виновато опускал взгляд, тяжело вздыхал; выслушивая жалобы, писал записку и, положив её на скудный паёк, тоскливо ждал минуты, когда можно будет попрощаться, не обидев хозяйку. Спускался с пятого этажа на улицу.
Трамвай полз медленно — впереди, надсадно звеня, тащилась платформа, нагруженная брёвнами. Витрины магазинов на Невском были прострелены, фасады домов — словно в оспе. На перекрёстках — свежие окопы; подле блиндажей и орудий стоят часовые, лучи солнца сурово поблёскивают на их штыках. Обходя груды земли и развороченные торцы, плетутся вереницы прохожих — у каждого за спиной мешок и жестянка. Молоденький красноармеец ведёт странную процессию: дамочка в сшитых из портьер юбках, старики с провалившимися щеками, в руках кирки и заступы — трудовая повинность. У магазинов очереди; усталые глаза оживляются — мимо проходит отряд рабочих; над ним плывёт кумачовый плакат: «Опрокинем банды Деникина в Волгу!» Звучит «Интернационал»...
Никита проводил задумчивым взглядом колонну... Уходят же люди на фронт, а он опять сиди у себя на капсульном! Да что, в конце концов, он не солдат, что ли, — с его гренадерским-то ростом?..
Он вспомнил, как два года назад таким же хмурым утром (из навалившихся с залива туч даже крошился на город снег) его вызвали к Подвойскому, в Смольный. План взятия Зимнего, в котором под защитой юнкеров и ударниц окопалось Временное правительство, был продуман, и Никита надеялся, что Охтенскому отряду доверят штурмовать если не один из дворцовых подъездов, то хоть какой-нибудь чёрный вход. Ух, как чесались руки — самому ворваться в последнюю цитадель старого мира! А Подвойский посмотрел на него озабоченными глазами и сказал: «Вот тебе перекрёсток Надеждинской и Жуковского, возьмёшь в пикет двенадцать человек. Да чтоб на капсульном остались люди — головой отвечаешь...»
И пришлось Никите торчать на этом перекрёстке всю ночь, тогда как Лида была в Смольном... Что видел он со своими пикетчиками? Нарядную толпу вдалеке — на Невском, освещённые витрины магазинов и по-обычному ползущие трамваи... Топтались, грели руки над пламенем костра да давали от ворот поворот тем, кто без пропуска шёл в сторону Зимнего. Конечно, перестрелку они слышали, и броневичок стоял рядом с ними, и на боках его имя какого-то русского князя было перечёркнуто красными буквами «РСДРП», — но ни перестрелкой, ни броневиком в последнее время удивить никого было нельзя.
Правда, выдалась минута, когда Никита перестал завидовать тем, кто отправился к Зимнему, — это когда с Невского выполз другой броневик, бурый, неповоротливый, как черепаха, с двумя красными флажками на башне; выглянувший из башни усач в кожаной фуражке сказал: «Во дворец направили делегацию; наверное, обойдётся без кровопролития». Он даже выключил мотор — броневик перестал отплёвываться бензинным дымком... А тут ещё газета «Рабочий и солдат», которую купил на углу Невского посланный Никитой дружинник, возвестила, что пролетарская революция свершилась... Однако кто-то сообразил, что газета отпечатана, очевидно, под вечер — из неё не узнаешь, покончено с «временными» или нет. И тут как раз прикатил мотоциклист, шофёры о чём-то посовещались, и оба броневика отправились по Бассейной к Литейному... Где-то прогрохотала канонада, но вскоре смолкла...
Так бы и не узнал ничего Никита вовремя, если бы вскоре после полуночи не вылетел с Кирочной — прямо из Смольного— грузовой автомобиль, из которого морячок разбрасывал листовки. Никита подхватил одну из них, пробежал взглядом первую строчку: «Граждане России. Временное правительство низложено...» — и бросился обнимать дружинников. Он готов был прыгать, как мальчишка, от радости, — чёрт с ним, в конце концов, что Охтенский отряд не участвовал в штурме Зимнего!..
Правда, зависть погладывала Никиту и потом. Да ещё Лида разжигала её — она по-прежнему находилась у пульса революции, в Смольном, где Ленин писал декреты, статьи и документы, которые, едва появившись на свет, становились историческими, ибо впервые в истории учили народ строить новый, свободный мир...
Кто, как не Никита, должен был отстаивать этот мир с оружием в руках?! И он вновь и вновь просил отправить его на фронт. Но ему каждый раз говорили на это, что охрана пороховых заводов тоже защита революции.
Так и сейчас он сидел у себя на капсульном, а Лида — счастливая!— металась с митинга на митинг. Последние недели Никита прямо-таки не мог поймать её ни на минутку. Да и как тут поймаешь этого родного, неугомонного агитатора, когда Деникин хочет взять Царицын, соединиться с сибирскими армиями Колчака?
А она всегда появлялась неожиданно. Входила к нему в каморку порывисто. Сжав его лицо узкими ладонями, долго смотрела в глаза.
— Не забыл меня? Не отвык? Любишь?..
Он, глядя влюблённо, отвечал:
