Татауров прошёл сквозь строй толпящихся у цирка поклонников, раскланиваясь, помахивая ладонью. Цоканье и возгласы «О аллах!» провожали его через ночную базарную площадь. Он выпил пива, закусывая калёным горохом с солью, и невкусно, но сытно поужинал. Возвращаться в кофейню Шюкрю-бея не стал. Постелью в эту ночь ему послужили кусты подле знакомой мечети.
А через несколько дней он снял душную комнатёнку в одном из притонов, утешая себя, что скоро покорит аристократическую Перу. Татауров рассчитывал сделать это в ближайшие дни — бумажник его постепенно становился пухлым от засаленных лир и пиастров.
Пока же приходилось довольствоваться славой среди сброда Галаты. Сопровождаемый толпами восхищённых мальчишек, он слонялся по узким, как коридоры, улицам, в липком чаду от шашлыков и сладостей, в пыли от выбиваемых ковров, заглядывал в окна; они манили картами, сверкающей трубкой кальяна, жирным животом турчанки, разлёгшейся на витрине в ленивой позе. Но Татауров был стоек, не поддавался соблазну. Если девица узнавала его и махала призывно, он с усмешкой оглядывал её шальвары, бесчисленные косички с вплетёнными в них монетами, отрицательно качал головой.
— Эй! — говорила она. — Ты стал богатым, заходи. Кого ты сегодня положишь на лопатки?
— Любого, — отвечал он.
Мальчишки восторженно кричали:
— Русский чемпион сказал: положит любого!
Цыкнув для приличия на них, он шёл дальше. Останавливался у моста через Золотой Рог. По зеркальной поверхности пролива скользили лёгкие лодчонки и фелюги; с железным скрежетом взвивались в воздух тюки хлопка и бочки; жалобно дребезжали пристани; ветерок играл флагами всех стран; сверкали медью и полированным дубом белоснежные палубы пароходов. И надо всем этим возвышались пирамидальные тополя, древние башни, минареты и, конечно, купола Айя-Софии и мечети Султан-Мухамеда. Но Татаурову было наплевать на оттоманскую сказочность — его взгляд обращался к европейским дворцам и виллам Перы, раскинувшимся на холмах.
Мимо проносились шикарные автомобили; дребезжали трамваи; цокали копытами по мосту впряжённые в тележки ишаки. Глядя на них, Татауров думал: «Накоплю денег, напою всех ишаков и проведу по центральной улице. Это вам не собаки». Он вытаскивал бумажник, пересчитывал деньги. «Ничего, скоро обо мне заговорит весь Стамбул!» Впивался взглядом в Перу. Роскошь её манила к себе. Он поднимался в гору, толкался среди нарядных иностранцев, размахивающих тростями, курящих сигары, щёлкающих фотоаппаратами... Ничего, он ещё раздвинет их всех широким плечом, заставит потесниться... Ему хотелось встретить знакомого, хотя бы давешнего офицера, и он направился в русское посольство, где на пыльных клумбах ночевали и дневали его соотечественники в ожидании визы или вспомоществования. Но они равнодушно оглядывали его обрюзгшую фигуру, продолжали жевать сухарики. Обиженный, он снова толкался в нарядной толпе Большой Перы, ревниво ловя своё отражение в зеркальных витринах магазинов и кофеен... А вечером отправлялся в цирк и, под неистовые крики сброда уложив очередного борца, засовывал в бумажник стопку лир...
Наконец, пришёл день, когда Татауров мог позволить себе поразить Стамбул. Всё было давно продумано и взвешено. В строгом спортивном свитере с закатанными рукавами, эффектно обнажавшими исколотые синей татуировкой руки, он остановился у здания театра и на виду у зевак стал курить папиросу за папиросой. Его сразу же узнали. Зеваки, извозчики и шофёры насторожились в ожидании скандала. Испуганный полицейский начал петлять вокруг, ища повода для придирки. Подойдя вплотную и заложив руки за спину, сказал неопределённо:
— Эй, эфенди!
— Что, эфенди?
— Ты куришь?
— Да, эфенди.
— Смотри, не бросай окурки на тротуар.
— Хорошо, эфенди.
Полицейский вздохнул и отошёл. Через несколько минут, чувствуя, что всё-таки пахнет скандалом, подошёл снова.
— Эй, эфенди!
— Да?
— Ты всё куришь?
— Курю, эфенди, — сказал Татауров скромным голосом и спросил: — А не хочет ли эфенди пойти в цирк?
— В цирк? — непонимающе спросил полицейский.
— Да. Вот держи билетик.
Изнывающие от любопытства зеваки окружили их плотным кольцом... Полицейский недоумённо рассматривал билет, напряжённо гадая, в чём кроется подвох. А Татауров заговорщически поманил пальцем молодого человека в феске и сказал:
— Не хочешь ли пойти в цирк? Я буду бороться.
Поманил второго, третьего... Люди начали прищёлкивать языком, галдеть. Десятки рук потянулись к Татаурову. А он, возвышаясь над толпой, протягивал и протягивал билеты.
Напуганный сборищем, полицейский замахал на людей, требовал разойтись. Видя, что уговоры не помогают, схватился за свисток, надул щёки. Пронзительная трель горохом раскатилась над площадью.
— Чего ты свистишь, эфенди? — скромно спросил Татауров.— Так и лопнуть недолго. — Он примирительно похлопал ошалевшего полицейского по плечу и подозвал извозчика. Оглядев толпу, объявил:
— Садитесь по одному человеку. Я увезу вас в цирк.
— Эй, эфенди... — сказал полицейский.
— Садитесь! Да без драки! Всем хватит извозчиков!
— Эй, эфенди...
