В романе работа Уинстона заключается в переписывании истории. Он ненавидит это, и к бунту его подталкивает отвращение. В начале книги он размышляет: «Если партия может запустить руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что его никогда не было, – это пострашнее, чем пытка и смерть»[1006]. Уинстон работает в стеклянной кабине, женщина в соседней занимается тем, что «выискивает в прессе и убирает фамилии распыленных, следовательно, никогда не существовавших людей»[1007]. Название прибора, на котором он работает, «речепис»[1008], наводит на мысль о текстовом процессоре 1980-х гг. WordPerfect. Сбоку от его стола находится «гнездо памяти», куда нужно бросать документы, содержащие отвергнутые факты.
Тень надежды Оруэлл видит в пролетариях. Уинстон пишет в дневнике: «Если есть надежда, то она в пролах»[1009]. Это главная тема книги, особенно ее первой половины. Уинстон снова и снова проговаривает про себя эту фразу, не вполне ее понимая, скорее, воспринимая ее на веру. Оруэлл так по-настоящему и не объясняет эту мысль в романе, но он сделал это в своем эссе 1942 г., где рисовал «картины тоталитарного будущего»[1010]. В нем он объяснил, почему считает, что рабочий класс проявит наивысшую сопротивляемость всепроникающему государству правого толка.
Чтобы навсегда победить рабочий класс, фашистам пришлось бы поднять уровень жизни, чего они не хотят и, скорее всего, не могут. Борьба рабочего класса похожа на рост растения. Растение слепо и тупо, но знает достаточно, чтобы упорно пробиваться вверх, к свету, и будет делать это, несмотря на бесчисленные препятствия.
Оруэлл описывает пролетариев как принципиально неконтролируемых людей. Государство и не пытается делать это, достаточно того, что оно их отвлекает. «Тяжелый физический труд, заботы о доме и детях, мелкие свары с соседями, фильмы, футбол, пиво и, главное, азартные игры – вот и все, что вмещается в их кругозор, – размышляет Уинстон. – Пролы ниже подозрений»[1011]. Они сохранили человеческие чувства, преданы не партии и не стране, а «друг другу»[1012]. Видимо, именно поэтому на них надеются Уинстон и его создатель. Ни тот ни другой, однако, не знают, как это может привести их к спасению из кошмарного мира «1984». Томас Пинчон, современный романист, солидарный с Оруэллом, заметил: «Уинстон Смит, очевидно, лично не знает ни одного прола»[1013].
Бо́льшую часть второй половины книги занимает рассказ о неуклюжей любовной связи Уинстона с молодой женщиной по имени Джулия. Оруэлл никогда особенно не умел писать о женщинах вообще и о сексе в частности. Временами кажется, что он считает половой контакт действием, которое выполняет мужчина и которому женщина просто подчиняется. Уинстон и Джулия впервые занимаются любовью в уединенной роще во время загородной прогулки. «Он потянул ее на землю, и она покорилась ему, он мог делать с ней что угодно», – пишет он[1014]. Смит колеблется, но оживает, когда Джулия говорит, что обожает секс.
Для обреченных любовников соитие становится крайней формой бунта против государства: «Их любовные объятия были боем, а завершение – победой. Это был удар по партии. Это был политический акт»[1015]. Казалось бы, это раннее проявление идеологии хиппи, но здесь чувствуется нечто большее. Оруэлл верно отметил свойственное тоталитарному государству целомудрие, воздержанность. Вспомним суровый публичный имидж жены Мао Цзэдуна или более свежий пример, сексуальный бунт российской панк-рок-группы Pussy Riot против олигархического государства Владимира Путина. Тем не менее Оруэлл умудряется сделать это нелепым. Впоследствии Уинстон говорит Джулии, очевидно, делая комплимент: «Ты бунтовщица только ниже пояса»[1016].
Разумеется, полиция наблюдает за ними. Их арестовывают и заключают в тюрьму без предъявления формального обвинения или суда присяжных.
Так случилось, что Оруэлл и Черчилль придерживались одного и того же взгляда на исключительную важность того, чтобы людей не подвергали заключению, не предъявляя обвинения. Черчилль даже сформулировал это в официальном меморандуме в ноябре 1942 г.
