И я знал, что уже не сумею выбраться, точнее – я боялся, что не сумею, а плескалась еще какая-то надежда. Но меня словно кто схватил за ноги и потянул вниз – это отломился кусок льда и стал медленно переворачиваться, и вот здесь я понял, что это конец. Лед перевернулся и толкнул меня в голову, я хотел всплыть, но не смог, и воздуха мне стало мало, и я разинул рот – вода хлынула в пищевод и забила легкие. «Как легко был одет тот мужик…» Глаза у меня начали вылезать из орбит, я закричал, и тогда спазма сжала мне желудок и вытолкнула воду, но она пошла вся обратно…
– Алло, вы слышите?
– Да-да…
– Я уже пять минут кричу «слышите», а вы не отзываетесь и не кладете трубку.
– Разве вы не прерывали разговора?
– Нет.
– Странно.
– Я хочу вам сказать насчет конных рыцарей.
– Благодарю вас.
– Мне кажется, они ни о чем не думали.
– Вот как?
– Мне кажется, они не способны были думать.
– Ну уж!
– Что – ну уж?
– Ну уж, что не думали. Вы в этом уверены?
– Да.
– Как же человек может не думать?
– А они не люди.
– Да нет, вроде я человек, – сказал я.
– Кто вы? – переспросил голос.
– Тот самый рыцарь.
– Вы опять шутите?
– Нет.
– Я на вас потратила десять минут, а у меня работа!
– Я не шучу.
– Может быть, вас интересует мой домашний адрес?
Короткие сигналы – как шипы колючей проволоки.
– Девушка!
На этот раз мне не показалось. Она действительно положила трубку.
Я открываю дверь автомата и ступаю на асфальт.
– Соизволили выйти!
– Вам одному, думаете, звонить нужно?!
– Уважать людей надо!..
Железный лязг захлопнувшейся двери за спиной.
Я поправляю остроконечный шлем на голове, застегиваю, обхватывая подбородок ремешком, и иду, тяжело опираясь на меч, как на клюку. Нагноившиеся раны ломают меня и гонят по всему телу ознобный жар. Изодранная кольчуга под пальто висит на плечах пудовым железным мешком. Голова гудит, кровавый пот заливает глаза, – битва выиграна, куда я иду?. .
Апрельский ветер досуха вылизал асфальт, лишь кое-где черными ошметками лежит снег, и асфальт можно принять за уже начавший подтаивать лед. Он будет день ото дня делаться все более и более серым, ноздреватым и мягким, и настанет наконец ночь с ветром и дождем, и лед оторвет от берегов, расколет, и он уйдет под воду.
* * *
Не дай, господи, очутиться в эту страшную ночь на льду. Дай, господи, пока еще ей не пришла пора, пока еще есть время и в мышцах есть сила, – добраться до берега и ступить на обетованную твердь его…
ГАМЛЕТ ИЗ ПОСЕЛКА УШ
Странное воспоминание мучит меня. Будто я лежу под черным низким потолком, он словно бы неторопливо покачивается, то наплывая, то удаляясь, и весь в зыбких, дрожащих, слабых красных отсветах, душа моя переполнена величайшим покоем, торжественна и беспечальна, и масса звуков вокруг: негромкий металлический звяк, тихий скребущий шорох, приглушенные, словно бы запредельные голоса, невнятно произносящие что-то, и мягкий сухой треск временами…
Что это? Откуда это во мне? Может быть, все это следовало бы назвать видением, но это не видение, потому что в расплывчивой ясности видения всегда есть некая неотчетливость конкретности, а в том, что возникает в моем сознании, во всей этой туманной зыбкости окружающего мира такая вдруг мощная, твердая конкретика чувствования, такая острая пронзительность и разнимающая душу сладкая горечь именно
Я боюсь его. Я не знаю, что оно значит, я не понимаю, откуда оно, но пуще того я боюсь его потому, что вслед ему входит в меня глухая, сдавливающая горло тоска, наваливается мрачная тяжелая раздражительность, я перемогаю себя, креплюсь изо всех сил, надеюсь всякий раз, что переборю, одержу верх, и всякий раз оказываюсь побежден.
Сегодняшним утром это воспоминание всплыло во мне вновь.
Поезд тяжко и монотонно грохотал колесами на стыках рельсов, я уже проснулся, но лежал на своей верхней полке с закрытыми глазами, слушая этот однообразный железный гул, и вдруг оно пронзило меня, и я вытянулся под тонким железнодорожным одеялом, как прошитый током, сердце мне проняло острой болью, и глазам сделалось горячо от спазмы слез в горле.
