– Юля! Совесть у тебя есть? Так и ВДНХ закроют!
«А, она с делегацией на ВДНХ. Или по путевке», – догадался Тугунин.
– Скажите мне, Юля, в каком вы, во всяком случае, номере? – спросил он.
– В пятьсот пятнадцатом, – сказала она, взялась за поручень, ступила на ступеньку и оттуда уже, обернувшись, помахала ему прижатой к плечу рукой, как крылышком: – Пока.
И было что-то в ее лице: в ее высоко вздернутых острых скулах, раскосых глазах – во всем покойно-веселом выражении его что-то такое, от чего Тугунина опять будто охлестнуло горячей волной.
«Ч-черт!..» – подумал он непонятно к. чему.
В министерстве Тугунину был на сегодня назначен прием у заместителя начальника главка. Назначено было на десять тридцать, но ни в одиннадцать, ни в двенадцать, ни в час заместитель не принял. Тугунин бесцельно болтался по коридору, сидел на стуле у вделанного в стену шкафа одного из отделов, время от времени то тому, то другому работнику отдела требовалось взять какую-нибудь папку из шкафа, и Тугунину каждый раз приходилось вскакивать, извиняться, пропускать и ждать, когда снова можно будет сесть.
За что он еще ненавидел командировки – за ту постоянную униженность, в которой находился в них. Всем было не до ходока из провинции, у всех горели свои, за которые они несли личную ответственность, дела, все пытались отделаться побыстрее, перебросить вопрос кому-нибудь другому, выходило так, что все, чем занимаешься ты, – это что-то мелкое, незначительное и вообще даже ненужное, а необходимое, существенное, государственно важное – у них, и стыдно же отнимать у людей силы и время.
В половине второго, как сообщила позвонившая начальнику отдела секретарша, заместитель начальника главка ушел на обед. Это означало, что Тугунин и начальник отдела, вместе с которым Тугунину предстояло идти на прием, могут воспользоваться обеденной паузой заместителя и тоже пообедать.
Вызвали Тугунина около трех. Прием длился десять минут: заместитель сразу же сказал: «Нет!» – нет средств, тогда Тугунин стал объяснять, откуда их можно взять, приговаривая при этом, что он-то личной выгоды не имеет никакой, все лишь в интересах производства, начальник отдела поддакнул, что да, материалы в отделе изучены, отдел поддерживает, все резонно, заместитель, не дослушав, вновь сказал «нет», Тугунин пошел по второму кругу – результат был тот же, и лишь после третьего заместитель, глянув на начальника отдела, спросил:
– Докладная с заключением у вас? Ну дайте, я сам погляжу. Такое дело с бухты-барахты решать нельзя.
– Все должно быть тип-топ, – похлопал Тугунина по плечу начальник отдела в коридоре.
Тугунин зашел вместе с ним в комнату отдела, взял портфель, распрощался и пошел к лифту – спускаться в гардероб. Дел у него больше никаких не было, ждать теперь только решения заместителя.
В лифте, стремительно летя вниз, он посмотрел на часы – стрелки показывали начало четвертого. Говоря утром той женщине в гостинице, что освобождается к пяти часам, Тугунин думал, что может быть не принят нынче и вообще.
На улице дул все тот же утренний злой ветер, проспект Калинина, забитый людьми в хорошую погоду до тесноты, просматривался насквозь.
Тугунин перешел по подземному переходу на другую сторону, побродил по отделам Дома книги, ничего не купив, потолкался в магазине «Мелодия», уйдя пустым и оттуда, дошел до парфюмерного магазина «Сирень» – никаких французских духов не было. Были арабские, по десять рублей, но их Тугунин взять не решился.
Он пошел обратно к бульварному кольцу, на почту. Теперь ветер дул навстречу, выбивал слезы из глаз. Автоматической связи со Свердловском на почте не имелось, следовало заказывать и ждать, и Тугунин порадовался этому. Ему хотелось как можно побольше убить времени, чтобы как можно скорее дотянуть до ночи, а там спать – и уж следующий день; и кроме того, оттягивалась пора, когда снова нужно будет выйти на улицу.
– …Ну неужели же нигде нет? – вновь спросила мать. В голосе ее Тугунину послышался упрек. – Сережик, может, ты не очень ходил, может, еще походишь – так нужно…
– Ну, не знаю, ну где еще смотреть, я во всех центральных магазинах за эти дни побывал, – раздражаясь, сказал Тугунин.
Мать в трубке помолчала.
– Так, понимаешь, нужно, – просительно вздохнула она затем.
Тугунин взорвался.
– Слушай, у меня сейчас кончатся минуты, а ты все вздыхаешь да объясняешь мне, как тебе нужно. Я спрашиваю – арабские покупать?
– Покупай, – безнадежно вздохнула мать. – Хотя…
– Что – хотя?!
– Ничего, – быстро сказала мать. – Покупай. – И спросила: – Почему ты так груб?
Теперь голос у нее был несчастный.
– Извини, – нехотя пробормотал Тугунин.
– Это ведь не для меня. Для себя я бы не стала тебя так тревожить.
– Да, да… – вновь пробормотал Тугунин.
Духи нужны были дочери материного мужа – подарить какой-то врачихе, а раз они нужны были его дочери, то он делал из матери фарш, заставляя ее добывать их.
– Ну все, больше ты ничего не хочешь сказать мне? – спросила мать укрепившимся деревянным голосом.
– Но ее же не устроят арабские? – хмуро сказал Тугунин.
– Нет.
– Так что же ты тогда?
