Вот сколько событий – пусть достаточно мелких, по существу никак не повлиявших на общий ход дел, но тем не менее на какое-то время занявших умы обитателей космодрома – повлекло за собой присутствие собак на борту кораблей-спутников.
В отличие от них манекен, как существо неживое (которое, например, объесться чем-либо было не в состоянии), казалось бы, никаких дискуссионных проблем вызвать не мог. Не должен был… Однако это только так казалось. Как вскоре выяснилось, одна из извечных общих проблем моделирования – об оптимальной мере приближения модели к натуре – проявила себя и здесь.
В одной из комнат пристройки к монтажно-испытательному корпусу расположились «спасенцы» – представители конструкторского бюро, создавшего катапультируемое кресло и скафандр космонавта. За несколько дней до пуска корабля-спутника – это было, если не ошибаюсь, как раз в день моего первого приезда на космодром – они предъявили Королеву и нескольким «сопровождающим его лицам» все свое хозяйство в собранном виде: кресло и прикрепленный к нему системой привязных ремней облаченный в ярко-оранжевый скафандр манекен.
Изготовители манекена постарались, чтобы все – во всяком случае, все доступное обозрению – в нем было «как у человека». А посему сделали ему лицо совершенно человекоподобное: со ртом, носом, глазами, бровями, даже ресницами… Я не удержался от реплики, что, мол, увидев такую фигуру где-нибудь в поле или в лесу, наверное, в первый момент принял бы ее за покойника.
И действительно, было в сидящем перед нами манекене что-то мертвенно-неприятное. Наверное, все-таки нельзя, чтобы не-человек был чересчур похож на человека.
Манекены! За годы работы в авиации я не раз имел с ними дело. Почему-то их называли Иванами Ивановичами, и это прозвище (как и многое другое, унаследованное космосом от авиации) оказалось в ходу и на космодроме.
Мое первое близкое знакомство с Иваном Ивановичем состоялось во времена, когда только что народившаяся у нас реактивная авиация вызвала к жизни новые средства спасения – катапультируемые кресла. Тогда-то мне вместе с моими коллегами и пришлось впервые заняться отстрелом этих кресел с борта летящего самолета.
Конечно, предварительно кресла были тщательно отработаны на наземной катапультирующей установке, иначе в испытательной авиации не бывает: все, что будет испытываться в воздухе, сначала всесторонне исследуется на земле.
И вот я взлетаю на двухместном тренировочном реактивном истребителе УТИ-МиГ-9. Мое место в передней кабине. А в задней находится манекен. Повернув голову до отказа, насколько позволял мой собственный шлемофон и привязные ремни, я мог краем глаза лицезреть своего механического пассажира. Как и следовало ожидать, он сидел спокойно и ни малейшего волнения по поводу предстоящего ему катапультирования не проявлял. Метрах в тридцати правее и немного сзади на другом истребителе идет мой коллега летчик-испытатель В. А. Быстров. Как всегда при полете на параллельных курсах, кажется, будто его машина зависла в воздухе на одном месте: то качнется, то «вспухнет» метра на три вверх, то слегка провалится вниз, но все это вокруг одного и того же положения – скорость, с которой оба наших самолета, будто соединенные невидимыми связями, стремительно летят вперед, непосредственно никак не ощущается… Еще минута, и мы разворачиваемся на боевой курс. Короткий радиообмен с Землей («Работу разрешаю…»), Володя Быстров, целясь через боковой визир, занимает относительно меня такое положение, чтобы мой самолет был в кадре, и включает киноаппарат. Протянув левую руку, я перекидываю тумблер отстрела и в то же мгновение всем телом ощущаю резкий, хотя и не очень сильный удар по конструкции самолета (это похоже на попадание зениткой). Слышу звук взрыва (тоже на фоне всех прочих сопутствующих полету шумов не очень сильный), в нос ударяет острый запах пороховых газов… Кладу самолет в вираж и вижу манекен, уже висящий под раскрывшимся парашютом. Неподалеку от него на другом парашюте спускается сделавшее свое дело кресло. Вот и вся работа…
Несколько позднее пришлось мне заниматься отстрелом катапультируемых кресел с манекенами и на тяжелом реактивном стратегическом бомбардировщике. Пока дело касалось кресел стрелков, радиста, оператора, никаких особых впечатлений это не производило. Но вот дело дошло до кресла второго летчика. Тут уж я с самого взлета почувствовал себя как-то не очень обычно. Рядом со мной, там, где я привык видеть живого человека, своего второго летчика Анатолия Семеновича Липко, восседает неподвижный, холодный, не обращающий на меня ни малейшего внимания манекен. Впрочем, Толя Липко тут же, на борту самолета: уступив свое штатное место манекену, он не пожелал остаться на земле («Мало ли что, вдруг пригожусь…») и устроился рядом с пультом бортинженера.
В тот день, помнится, земля была закрыта низкой, хотя и довольно тонкой облачностью. Весь заход мы строили по командам с наземного локатора:
– Три градуса левее… Хорошо, так держать… Внимание! Киносъемщику начать съемку… Сброс!
