Виктор Игоревич объяснял свои просчеты отсутствием деловой хватки, но ведь раньше была! А между тем лабораторию прикрыли. Его не уволили за ненадобностью, а перевели в другой отдел старшим научным. Зарплату положили, не скажешь — нищенскую, потому что по самым скромным подсчетам нищий должен получать в месяц значительно больше, чем он, доктор наук. Что еще сказать? Облысел, как‑то вдруг весь пропылился. На работу ходил два раза в месяц, получал свои жалкие рубли. Институтское начальство пропадало за границей, наводило какие‑то мосты, оформляло контракты, а в отделе жизнь текла в полном соответствии со старой социалистической формулой — вы не платите, мы не работаем. Два раза в неделю Виктор Игоревич ходил в библиотеку, а прочие дни проводил дома. Часами сидел за письменным столом над чистым листом бумаги, а если Марина входила в комнату, он вздрагивал и начинал быстро писать, прикрывая, словно школьник, ладошкой свои жалкие формулы. Это от жены‑то! А может и не формулы он писал, а мемуары, подводил итог своей опустевшей вдруг жизни.
Но надо было как‑то обживать новый сюжет. Не бывает в жизни все плохо, в это трудное время взгляд его отдыхал на дочери. Хорошая получилась девочка. Не красавица, но с лица воду не пить, зато умница, ласковая, и еще самоуглубленная, умела думать и принимать решение. В университет поступила без намека на блат, успешно сдала первую сессию, вторую.
И тут случилась неожиданность. Ни с кем не посоветовавшись, Варя бросила биофак и поступила в Академию управления где‑то в Выхине, стала заниматься финансами и бухгалтерским учетом. Родители принялись охать и ахать, мол, как ты могла, но скоро стихли, молодежь сейчас своим умом живет. А Варя, между тем, параллельно определилась на двухгодичные курсы английского, потом на курсы вождения, и еще стала заниматься аэробикой и теннисом. Все ведь это денег стоит. У родителей, однако, не просила, значит, зарабатывала. Где, когда, если весь день в учебе? Случалось, что не ночевала дома. Где была? Ночевала у подруги в Выхине, там Академия рядом, очень удобно. Марина говорила мужу: "Оставь Варьку в покое, не приставай с расспросами. Она и так от усталости чуть на ногах стоит". Он и не приставал.
В какой‑то день родители узнали, что Варя работает в банке. Бабушка Наталья Мироновна обрадовалась: "Отродясь у нас в семье банкиров не было. Но сейчас, говорят, хорошо своего человека в банке иметь. Вклады целее будут". Варя ответила : "Твои сбережения мой банк не примет. Мы не работаем с нищими". Конечно, Виктор Игоревич вспылил: "Как ты смеешь так разговаривать с бабушкой?" Но жена не дала ссоре разгореться: " Да будет вам, Варька просто шутит". И ладно, пусть. По своему дочь права, она имеет право шутить, потому что ни от кого не зависит. И потом, никому в доме она не досаждает, всегда вежливая, деловая, аккуратная.
Когда случилось Виктору Игоревичу подслушать некий разговор? Может, месяц назад, а может, год. Время для него сейчас медленно поспешало, не торопилось. Впрочем, можно вспомнить. Это произошло в тот день, когда Черномырдина из премьеров поперли. Помнится, Виктор Игоревич тогда огорчился. Черномырдин — мужик деловой, а на ниве русской словесности у него вообще нет конкурентов. Все идет вкривь и вкось, а премьер–министр вдруг и развеселит. Тут еще вылезла на первый план учельница в синей кофте с кофейным пятном. Ну… там, где бесконечное застирывание. Он видеть не мог эту трудолюбивую учительницу, важность ее в оценке стирального порошка была непереносима. Он поспешил выключить телевизор и услышал, как в соседней комнате Марина испуганно спрашивает дочь :
— Откуда у тебя эти часы?
Невиннейший, кажется, вопрос, что же так пугаться, с чего у Марины голос дрожит, вот–вот взовьется криком. Он, помнится, еще подумал тогда, что она привязалась к Варьке? Хочет, чтобы ее дочь тоже что‑то "бесконечно застирывала"?
— Купила.
— А это?…
— Стразы. Камни такие — искусственные, — голос дочери тоже набирал высоту. — Ну что ты на меня так смотришь? Я тебе тысячу раз объясняла, что о человеке в банке судят по трем вещам : обуви, сумке и часам. А это хорошая швейцарская фирма. И сейчас принято украшать часы стразами. На бриллианты я еще не заработала.
Ему бы пойти в другую комнату и посмотреть, уже что‑что, а стекляшки от бриллиантов он бы отличил. Не пошел, опять стал слушать, чем хорош Кириенко. Пусть женщины сами разбираются.
Но наступил день, когда Игорь Сергеевич дольше обычного задержал на дочери взгляд и остолбенел вдруг. Он не узнал свою девочку. Перед ним стояла красивая, даже, пожалуй, очень красивая, прекрасно одетая женщина с ногами "от под мышек", необычайно яркими, блестящими волосами, с каким‑то особым изгибом талии и чужими, пухлыми, как бы распущенными губами. Во всем этом был тщательно скрываемый налет вульгарности. Или не было этого налета? Просто она была пленительна, обворожительна… и этот откровенно надменный и притягательный, словно у женщины–вамп взгляд! Он только и нашелся спросить:
— Откуда у тебя этот костюм? И серьги…
