— Во Флоренции так воняет только на Понти Веккьо. На этом мосту разрешили торговать мясом, мясники понастроили лавок, а отходы сбрасывают в Арно, и кровь сливают туда же. Скоро к Старому рынку подойти будет невозможно, не только к мосту.
У ювелира, к которому пришел оценить полученные в уплату кредита драгоценные камни, Козимо услышал о Брунеллески. Старый ювелир долго щурил глаза, всматриваясь в драгоценности, потом вернул их почти с сожалением:
— Это очень хорошие камни, юноша. Вы правильно сделали, что приняли их. Если захотите оправить их заново или продать, то приносите, я найду покупателя.
— Благодарю, нет. Пока останутся лежать.
— Вы ведь флорентиец? Медичи из Флоренции. Я слышал это имя от Брунеллески.
— Вы с ним знакомы?
— О да. Он подрабатывал у меня, оправлял камни.
— О том ли мы Брунеллески говорим? Филиппо разве не скульптурой занимался?
— Да, он много чем увлекается. Я знаю, что Брунеллески проиграл какой-то конкурс. Вообще-то он учился ювелирному делу и много преуспел, но у Филиппо есть мечта — подарить Флоренции купол собора. Он рассказывал, что не может смотреть, как столь грандиозное здание стоит незавершенным.
— У него сложный характер, — осторожно напомнил Козимо.
— Сложный?! — буквально завопил Форезе. — Вы говорите — сложный? Да он невыносим! Столько гадостей, сколько от него, я не слышал никогда в жизни. Столько яда, сарказма, недоверия… Он считает всех вокруг ворами и мошенниками, только и живущими, чтобы украсть что-то из его гениальных идей!
Из соседней комнаты даже выглянул подмастерье, Форезе махнул ему рукой:
— Я о Брунеллески!
Тот скрылся, видно, понимал, о ком речь. Козимо уже пожалел, что задел старого ювелира, но Форезе вдруг почти жалостливо вздохнул:
— Но ведь гений! Гений, черт его побери! Потратил все, что получил от продажи своего крошечного имения, чтобы облазить весь Рим с веревкой.
— Какой веревкой?
Они что здесь, все чокнутые, вроде Брунеллески?
— Обмерочной. — Чуть раздраженный непонятливостью Медичи, Форезе ворчливо пояснил: — На длинной веревке завязываются узлы на равном расстоянии…
— Да-да, я понял, — поспешил успокоить его Козимо. — Брунеллески потратил все свои деньги?
— Еще бы! Они с Донато ничего не пропустили, все обмерили и зарисовали. Только вот купол собора Святого Петра не достать. А он ему так нужен… А на Пантеон лазил и даже кирпич из купола вытащил. Это я вам по секрету…
— Чтобы придумать, как создать флорентийский?
— Наверное. Запомните одно, юноша: этот человек гений. И плохо, что он вынужден заниматься не своим делом, подрабатывая на жизнь. Если бы этой заботой было меньше, сколько бы Брунеллески смог создать!
— Он действительно гениален?
— Конечно, — устало вздохнул Форезе. — Если человек готов голодать и спать на сырой земле, только чтобы делать любимое дело, он не может не быть гением. Тот, для кого его дело самое главное, всегда добьется самого большого. А дурной нрав… что ж, если необходимость выносить дурной характер гения — это плата за само существование с ним рядом, то, поверьте, это не такая уж высокая плата. О золоте я уж не говорю, оно ничтожно по сравнению с тем, что могут создать такие, как Филиппо, люди.
Эта неожиданная и такая серьезная беседа со старым ювелиром повлияла на Козимо не намного меньше, чем все разговоры в доме Никколи. Он вспоминал самого Никколо и понимал, что Форезе прав. Кто из талантов, собиравшихся в доме Никколи, не странен? Но все они увлечены своим делом настолько, что можно простить и странности. Конечно, странности и невыносимый нрав — вовсе не признак таланта, но терпеть их — действительно не такая уж большая плата.
А еще Козимо написал письмо отцу с пересказом разговора, обратив внимание на то, что у Брунеллески совсем нет денег, и на то, что он проектирует купол собора.
Джованни ответил, что уже принял меры, Брунеллески получил небольшие заказы, чтобы иметь возможность сводить концы с концами. И у него действительно невыносимый нрав, который, впрочем, вполне можно терпеть, если относиться снисходительно.
Немного погодя отец написал сыну, что при попытке только заговорить с Брунеллески о проекте купола собора тот взорвался и наорал на Медичи, обвиняя в попытке похитить секреты. Это было настолько нелепо, что Джованни… просто рассмеялся.
— Я ничего не смыслю ни в проектах, если те не касаются банка, ни в архитектуре, мессир Брунеллески. Просто моему сыну рассказали, что вы в Риме изучали архитектуру и купол собора Святого Петра. А мы с Козимо мечтаем, что найдется человек, который сумеет подарить купол и нашему собору.
Убедить Филиппо удалось не сразу, тот недоверчиво поинтересовался:
— И что же рассказывали вашему сыну?
— Что вы изучили и зарисовали в Риме все. Он у меня тоже любит рисовать и мечтает об архитектуре, но он банкир, как и я.
— И рассказали, что я городской сумасшедший? — ехидно уточнил Брунеллески.
— Мессир Брунеллески, я помню ваши рисунки для конкурса. Никакой сумасшедший не смог бы нарисовать так. И у меня к вам предложение: вы не могли бы создать для Медичи…
