Теперь Уильям и Пруденс лежали рядом, на спине, в надвинутых на глаза одинаковых соломенных шляпах — тропическое солнце пекло нещадно. Они забрались на самую вершину подымавшихся над Дебра-Довой гор; здесь, на высоте восьми тысяч футов, было немного прохладнее. У них за спиной, за живой изгородью из высоких кактусов, находился несторианский храм с соломенной крышей. У дверей храма, подставив обжигающим солнечным лучам голый живот, безмятежно глядя в небеса и не обращая ни малейшего внимания на мух, которые облепили ему все личико, лежал младший сын священника. Под ними, среди синеющих внизу эвкалиптов, виднелись железные крыши Дебра-Довы. Поодаль посольский конюх сторожил пони.
— Уильям, любимый, у тебя на шее какая-то гадость. Ой, это муха, нет, целых две.
— Сгони их, я тебе разрешаю.
— Боюсь — а вдруг укусят: здешние мухи ужасно больно кусаются.
— Черт!
— Все, улетели. Надо же, две сразу.
— Никуда они не улетели, я чувствую, как они по мне ходят.
— Это не мухи, милый, это я. Я тебя ласкаю, а ты даже не посмотришь в мою сторону. Я придумала новый способ целоваться. Ресницами.
— Открыла Америку! Я этот способ давно знаю. Называется «поцелуй бабочки».
— Не хочешь — не надо. Я думала, тебе приятно будет.
— Мне очень приятно, дорогая, разве я что-нибудь говорю? Просто я сказал, что этот способ отнюдь не нов.
— А по-моему, тебе не понравилось.
— Да нет, просто мне показалось, что меня укусила муха.
— Господи, как обидно, что кроме тебя, здесь не с кем больше заниматься любовью.
— Какой у тебя неестественный голос.
— Это я пластинке подражаю. Неестественный голос — совсем другое. Вот послушай.
— Ты почему-то заговорила с американским акцентом.
— А хочешь, изображу тебе «голос, дрожащий от страсти»?
— Нет.
— О Боже, как с вами, мужчинами, скучно. — Пруденс села и закурила. — И вообще, ты какой-то изнеженный. В тебе нет ничего мужского. Не люблю тебя.
— Просто ты еще слишком молода и не способна вызывать сильные чувства. Дай и мне сигарету.
— Так и знала, что попросишь. Между прочим, эта сигарета последняя. Причем не только у меня, но и во всей Дебра-Дове. Сегодня утром я стащила ее из спальни Неполномочного.
— Черт, когда же наконец кончится эта идиотская война? Посылок не было уже полтора месяца. Шампунь кончился, новых детективов нет, и вот теперь сигареты. Оставишь докурить?
— Без шампуня ты у меня совсем облысеешь. Ладно, так и быть, оставлю.
— Какая ты лапочка, Пруденс. А я уж думал, пожалеешь.
— Вот такая я лапочка.
— Дай я тебя поцелую.
— Нет, попробуй новым способом — ресницами.
— Так?
— Изумительно. Еще…
Через некоторое время они опять сели на пони и поехали обратно в посольство.
— Боюсь, у меня теперь будет подергиваться веко, — прервал молчание Уильям.
— Из-за чего, любимый?
— Из-за «поцелуя бабочки». Я встречал таких людей. Жуткое зрелище. Теперь я понимаю, откуда это у них. Знаешь историю про человека, которого судили за то, что он подмигивал девицам на улице? Вызывают его в суд, а он и судье подмигивает — это, мол, болезнь у меня такая. Судья поверил и его отпустил, а он с тех пор так и подмигивает, остановиться не может.
— Одного у тебя не отнимешь, Уильям, — сказала Пруденс. — Анекдотов ты знаешь много. За что я тебя и люблю.
Официальные отношения с Дебра-Довой поддерживали три великие державы: Великобритания, Франция и Соединенные Штаты. В дипломатической иерархии пост посла в Азании котировался невысоко. Американский посол мистер Шонбаум, дуайен дипломатического корпуса, сделал карьеру сравнительно недавно. Впрочем, он и гражданином страны, которую теперь представлял, стал лишь в зрелом возрасте, в связи с падением валютного курса в странах Центральной Европы. С десяти до сорока лет он вел весьма активную жизнь, подвизаясь то журналистом, то инженером-электриком, то агентом по продаже недвижимости; служил Шонбаум и в акционерном обществе, был и управляющим отеля, и судовым маклером, и театральным антрепренером. Когда же началась мировая война, он ретировался сначала в Соединенные Штаты, а затем, когда Америка тоже вступила в войну, переехал в Мексику. Вскоре после заключения мира Шонбаум получил американское гражданство и надумал, разнообразия ради, попробовать себя в политике, а поскольку он был одним из тех, кто субсидировал с успехом закончившуюся президентскую кампанию, новая администрация предложила ему на выбор несколько весьма престижных государственных постов, среди которых назначение послом в Дебра-Дову было, безусловно, наименее почетным и прибыльным. Однако для него, человека с европейскими корнями профессия дипломата обладала каким-то особым очарованием, которое не смогли развеять ни годы, ни богатый жизненный опыт; к тому же в деньгах он уже не нуждался, климат в Дебра-Дове считался здоровым, а окружающая обстановка экзотической. В результате мистер Шонбаум принял предложение стать американским послом в Азании и не пожалел об этом — последние восемь лет он пользовался популярностью и уважением, которых бы вряд ли достиг на родине.
Французский посол мсье Байон был франкмасоном.
