Минут пятнадцать, если не больше, он шагал в темноте, оскальзываясь, едва не падая, и, когда подошел к ограждению, перед ним возник часовой в накинутом на голову капюшоне, посветил фонарем, направив луч в лицо Сурову, и тогда лишь спросил, как положено по уставу, кто идет.
— Капитан Суров. Ваш новый начальник заставы.
Часовой промолчал, снял телефонную трубку, соединился с дежурным.
— Муравей, ты?.. Дай-ка мне старшину… Нужно… Это вы, товарищ старшина?.. Шерстнев говорит. Что?.. Виноват, докладывает рядовой Шерстнев. Тут я гражданина одного задержал, говорит, что он — наш новый начальник… Что?.. Алё!.. Алё!..
Их разделял проволочный забор. Суров молчал. Лил дождь. С накидки ручьями стекала вода. Часовой медлил отпирать ворота, притворялся, будто не может совладать с замком.
Но от заставы уже кто-то бежал, тяжело шлепая по лужам и громко пыхтя. А через непродолжительное время перед Суровым выструнился крупный человек в солдатском плаще, вскинул руку под козырек:
— Старшина Холод. На участке без происшествий, товарищ капитан. С приездом.
— С приплытием… Там машина застряла у мостика. Распорядитесь вытащить.
— Счас сделаем, товарищ капитан.
Они в молчании миновали калитку, прошли хозяйственный двор. Показалась застава. И тут Суров, удивленный, остановился: на крыше, светя себе фонарями, лазили два солдата. Свет выхватывал то руки, державшие шифер, то вдавленные в крышу тела.
— Зачем они на ночь глядя разбирают крышу?
— Ремонтирують, товарищ капитан. Разгильдяй один голубей, значится, гонял, ну и продавил шихвер. А сейчас текет понемногу, приходится починять.
Слушать дальнейшие объяснения Суров не стал, поднялся на крыльцо, открыл дверь. Ему навстречу вразвалочку двинулся солдат с повязкой дежурного на рукаве незастегнутого на одну пуговицу мятого мундира.
— Дежурный по заставе рядовой Мурашко.
— Неряшко? — переспросил Суров, хотя фамилию разобрал.
— Рядовой Мурашко, второго года службы.
— Вы и есть тот самый… что шифер побил? — глядя на неряшливого солдата, спросил Суров, не скрывая своего недовольства.
— Никак нет. Это Шерстнев, но он не виноват…
— Вы тоже похожи на… Шерстнева. Приведите себя в порядок.
Он не стал смотреть, как покрасневший солдат дрожащими пальцами принялся проталкивать пуговицу во вдруг ставшую узкой петлю мундира, направился в канцелярию и, открыв дверь, будто остолбенел: посреди комнаты, на письменном столе и в углу стояли банные шайки и позванивали от частых ударов дождевой капели.
— М-да… Веничков не хватает, — съехидничал Суров. И не дав Холоду оправдаться, распорядился: — До утра закройте пролом брезентом. А утром, чуть свет, — дождь не дождь — разгильдяю молоток в зубы, пусть сам и чинит…
Да, было такое. И еще многое было. Но разве он должен носить в душе зло на своих подчиненных, хотя бы на того же Шерстнева, с которым по сию пору не сладить?!
— Вчерашним днем жить невозможно. Как ты себе не уяснишь простой истины, Вера? А я не собираюсь отсюда переводиться в ближайшее время. Иначе зачем было огород городить?
— Не обязательно переводиться. Можно просто уволиться. Я предлагала.
— Без армии не могу.
— И ты решил, что я обязана быть твоей тенью?
— Не говорил таких слов. Даже мысленно…
Во сне Суров разговаривал с Верой, подбрасывал на коленях сына; Мишка визжал от восторга, запрокидывал назад круглую, как арбуз, голову с черным чубиком и делал вид, будто падает навзничь. Вера со страхом посмотрела на сына и вдруг вскрикнула. От этого крика Суров проснулся. Со двора доносились слова команд, топот солдатских сапог. У вольера нетерпеливо повизгивала собака.
За дверью, по узкому коридору, бежали люди, в комнате у дежурного звонил телефон, слышались голоса, хлопали створки ружейных пирамид.
— Тревога!..
В открытое окно лился сырой от тумана воздух, пахло дымом, жареным салом. Суров подумал, что старания Бутенко сегодня напрасны — завтракать будет некому, если всех вместе с поваром надолго закружит в пограничном поиске.
Открылась дверь. В канцелярию, осторожно ступая и шаря впереди себя вытянутыми руками, вошел старшина, деликатно кашлянул, как бы извиняясь, что приходится будить капитана. Суров лишь недавно узнал, что у Холода слабеет зрение, что от этого старшина мучительно страдает, но лишь сейчас, глядя на беспомощно вытянутые руки, понял, как ему трудно.
— Зажгите свет, — сказал Суров. — Я не сплю.
— Поспать вам не дал, — с сожалением сказал Холод и щелкнул выключателем.
— Что случилось, Кондрат Степанович?
— Обстановка. На тринадцатом след к нам.
— Давно?
— В три семнадцать.
Суров быстро оделся, застегнул портупею.
Настенные часы показывали двадцать вторую минуту четвертого.
В ожидании распоряжений Холод стоял, опершись рукой на угол письменного стола. Грузноватый, немолодой, с седыми висками, виднеющимися из-под зеленой фуражки, с нездоровой краснотой на полном лице, старшина хмуровато наблюдал за Суровым. Ему казалось, что капитан слишком медленно принимает решение, долго думает, уставившись в схему участка.
— Вернулся Колосков?
— Завтракает.
— Шерстнев на тринадцатом?
