— «Конструктор», — важно ответил Мишка. — Из него что хочешь можно собрать. Не веришь?
— Верю, Мишенька. Ты же у меня самый правдивый человек на свете. Притянула сына к себе, обняла. — Инженерик мой!
Мишка освободился из ее объятий, раскрыл коробку, и на пол посыпались металлические детали. Наклонясь, стал собирать их.
— Я, мам, сначала вышку построю, высокую-высокую, как всамделишную. Потом заставу соберу. Тут хватит на все. — Мишка важно постучал пальчиком по коробке. — Я пошел, ма. Работать буду. — Он взобрался на диванчик и принялся мастерить.
Бесхитростные Мишкины слова больно укололи Веру. Не спросила, откуда у него «конструктор», не разделила хотя бы для вида его радость. Вышка. Застава. Они у него из головы не выходят…
Вечером пришел Валерий. В строгом черном костюме и сверкающей белизной нейлоновой сорочке он выглядел очень эффектно.
— Здгавствуй, Вегочка. — Поставил на стол большущий торт, несколько бумажных кульков, Вере подал завернутую в целлофан розу: — Тебе.
— Какая прелесть! Где ты ее раздобыл?
— По случаю, как говогят в Пгивозе. Константин Петгович дома?
— В Дофиновке. Как всегда, — ответила Вера, освобождая розу из целлофана.
Валерий понимающе качнул головой:
— Ему тгудно смигиться. Не будем его осуждать. Стагики, они в своем большинстве с пунктиком. — Он только сейчас увидал Мишку, занятого серьезным делом. — Тгудишься, стагик?
Мишка не ответил, и Вера удивленно на него посмотрела:
— Ты почему не отвечаешь дяде Валерию?
— Занят, — буркнул Мишка в ответ.
Вера хотела прикрикнуть, сделала шаг к Мишке. Валерий полуобнял ее за плечи:
— Не будем ему мешать. У каждого свои интегесы.
— Ну, знаешь…
— Оставь его, Вегочка.
— Пожалуйста, не заступайся.
— Обязан. — Он освободил ее плечи. — Видишь ли, догогая, если быть искгенним, то часть вины за Мишкину невежливость ложится на меня «констгуктог» я ему пгезентовал.
— Очень педагогично!
— Ты находишь, что я непгавильно поступил?
— Все мы его понемногу портим. А возиться мне с ним одной.
— Мне сдавалось… я надеялся, что ты наконец пгоизнесешь «нам». Мне и тебе. — Валерий легко вздохнул. — Я бы не сказал, что мы наилучшим обгазом начинаем субботний вечег. Теплынь на двоге, пгелесть, а у нас осенним ненастьем запахло, Вегочка. Газве мы у бога теля съели? Или что, как говогят на Пгивозе?
В другой раз она бы весело посмеялась над этим его базарным юмором. Сейчас же грустно усмехнулась:
— Я сегодня не в своей тарелке.
— Вполне попгавимо, хоть ты сегодня безмегно егшиста. — Он снял с себя пиджак, подал Вере: — Пожалуйста, куда-нибудь пгистгой, а я начну хозяйничать, чтоб к пгиходу папахена все было в ажуге. Не возгажаешь, Вегочка?
— Если тебе доставляет удовольствие хозяйничать в чужом доме, изволь.
Она не выделила слово «чужом», но Валерий спохватился:
— Пгости, я, кажется, смогозил глупость. Извини, годная. Я действительно забыл, что не имею никаких пгав здесь…
— Что ты, Валерий! Ради бога… Наоборот, мне приятно, что в доме пахнет, что ли, мужчиной, табаком, ну, сам понимаешь…
Мишка, казалось, всецело был поглощен «конструктором», на него не обращали внимания.
— А мне неприятно, — вдруг подал голос из своего угла. — У нас не курят. Понятно? Дедушка не любит, когда курят. И я не выношу.
Вера поначалу растерялась. Наступила неловкая пауза. Мальчик с вызовом смотрел на Валерия, и тот готов был под недетским этим испытующим взглядом провалиться сквозь землю. Кто знает, чем бы окончился маленький инцидент, не вмешайся Вера самым решительным образом.
— Марш спать! — приказала сыну, беря его за руку, чтобы отвести в спальню.
Тот вырвал руку:
— Мне еще рано. Дедушка придет, тогда.
— Я кому сказала!
— А я папе обо всем расскажу. Думаешь, нет? Запросто.
— Ах ты, негодный мальчишка! — Вконец рассерженная Вера силой повела Мишку в спальню, там надавала ему шлепков: — Вот тебе, вот тебе! Будешь всю жизнь помнить, как с мамой разговаривать, паршивец ты этакий.
Мишка опять вырвался, отбежал в угол и, сдерживая слезы, прокричал:
— Мне не больно, не больно!
— Ну, так я тебе еще добавлю, — сказала Вера и подбежала к сыну.
Удирать Мишке было некуда, он забился в угол между кроватью и книжной полкой, откуда на Веру воззрились два уголька, жарких и вздрагивающих.
— Ладно, Миш, — Вера поправила волосы, — давай мириться. Мы с тобою друзья. Давай пальчик. Ну, мирись, мирись…
Он пробурчал в ответ невнятное, и что-то суровское почудилось Вере в насупленном взгляде сына. Она велела ему раздеваться и лечь спать. Когда возвратилась к Валерию, тот сидел на стуле верхом, пилочкой поправлял ногти. Вера отметила, какие у него красивые пальцы — длинные, с крупными и тоже удлиненными ногтями.
