На следующий день, в пятницу, мы сидели в нашей каюте второго класса на борту «Базилии». Отплытие было намечено на час дня. Все было замечательно, кроме одного. В генуэзском отеле «Форелли» мы всласть отоспались (я проспал одиннадцать часов кряду, как убитый) и вкусно позавтракали. Вулф уже ходил, не волоча ноги, да и мои синяки подзажили. Зарегистрировали нас как Карла и Алекса Гюнтеров, не задавая лишних вопросов. Посадка тоже прошла без сучка и без задоринки. Каюта с иллюминаторами наружу была в два раза больше нашей камеры в тюрьме Бари и кроме двух коек в ней оказалась еще пара кресел, в одно из которых Вулф ухитрялся протискиваться, хотя и не без труда. Все было замечательно.
Но куда подевался Петер Зов?
Зов сказал Вулфу, что, высадившись в Гориции, доберется до Генуи через Падую и Милан, а на борт «Базилии» взойдет в качестве стюарда в четверг вечером. Вулф поинтересовался, под каким именем поплывет Зов, но Стритар сказал, что они решат это позднее. И вот мы сидели в каюте и мучались неизвестностью, не зная, путешествует ли Зов с нами.
— До отплытия остался ровно час, — произнес я, — Попробую сходить на разведку. Стюарды снаружи так и кишат.
— Проклятье! — прорычал Вулф и стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Нельзя было отпускать его от себя.
— Стритар почуял бы неладное, если бы вы упорствовали. Да и в любом случае он не пошел бы на это.
— Пф! Зачем мне тогда голова? Я должен был что-нибудь придумать. Я последний болван. Нет, я не могу плыть в Америку без него!
В дверь постучали и я сказал:
— Войдите.
Дверь открылась и в проеме возник Зов, который нес наши чемоданы.
— О, это вы, — произнес он по-сербскохорватски. Потом поставил чемоданы на пол и повернулся, чтобы идти.
— Подождите минутку, — попросил Вулф. — Я должен вам кое-что сказать.
— Позже скажете. Сейчас нет времени.
— Всего одно слово. Не старайтесь убедить нас, что вы не понимаете английского языка. Вас бы не взяли стюардом, если бы вы не говорили по-английски.
— А вы догадливый, — сказал Зов по-сербскохорватски. Потом добавил — уже по-английски:
— О'кей.
И был таков.
Я запер за ним дверь и повернулся. Вулф сидел с закрытыми глазами и шумно сопел. Минуту спустя он открыл глаза, посмотрел на чемоданы, перевел взгляд на меня и только тогда поведал, о чем они говорили с Зовом.
— Нужно выяснить, под каким он здесь именем, — сказал я.
— Выясним. Ступай на палубу и следи за сходнями. Вдруг ему что-то втемяшится в голову и он решит улизнуть.
— С какой стати?
— Не знаю. Просто люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы. Отправляйся.
Вот так случилось, что до самого отплытия я простоял на палубе, опираясь о фальшборт и любуясь на генуэзские горы, к которым прилепились тысячи домиков. Впечатление было бы куда более сильным, если бы я только что не вернулся с прогулки по черногорским скалам. К тому времени, как «Базилия» покинула гавань и вышла в открытое море, большинство пассажиров уже спустились в обеденный салон.
Я в свою очередь спустился в нашу каюту и сказал Вулфу:
— Пора уже и пообедать. Пожалуй, вы поступили правильно, решив, что в течение всего путешествия не будете выходить из каюты. На борту может оказаться кто-нибудь, способный узнать вас. Что же касается меня, то я, пожалуй, имею право принимать пищу в общем салоне. Вы не возражаете?
— Нисколько. Я уже заказал Петеру Зову, что принести на обед.
У меня отвалилась челюсть.
— Петеру Зову? — глупо переспросил я.
— Да. Он наш стюард.
— О, Боже! Он будет приносить вам еду, а вы будете ее есть?
— Разумеется. Это, конечно, испытание, и аппетита оно мне не прибавит, но в нем есть и определенные преимущества. У нас будет вдосталь времени, чтобы обсудить наши планы.
— А вдруг ему взбредет в голову подмешать вам мышьяк?
— Вздор! С какой стати?
— Дело в том, что люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы.
— Иди обедать.
Я отправился в салон. Меня усадили за семнадцатый стол, накрытый на шестерых. Один стул пустовал и должен был пропустовать всю дорогу. За столом сидели: немец, который считал, что разговаривает по-английски, но явно ошибался, женщина из Мэриленда, которая разговаривала по-английски, но лучше бы молчала, и еще парочка — мать с дочерью, — которые не знали даже слов «доллар», «О'кей» и «сигарета». Семнадцатилетняя итальянка-дочь, внутри у которой явно бушевал вулкан латинянской страсти, могла бы стать объектом моего внимания, если бы не мамаша, которая ходила за ней по пятам, словно приклеенная.
