– А у них в семье еще одна дочь и совсем маленький сын. Почему же Аня сама не подумала, как они будут жить после ее поступка? Она же знала правило, просто не захотела соблюдать, а теперь ее родители виноваты. Не уследили за дочкой. Если такая умная, то пусть и едет туда, где корни и традиции ничего не значат. Пусть живет сама, без общины. Этого же она хотела, когда с Семеновым спала?
Леночка не кричала, говорила тихо, но каждое ее слово падало как камень, как железный брусок. Такого тона Катя от нее еще не слышала.
– А парню, значит, ничего?
– Почему ничего? И его выгнали. У его родителей тоже трое младших и хозяйство – почему они должны все бросать из-за того, что Владик писюн в штанах удержать не может?
Катя в ужасе переваривала услышанное. Это было куда страшнее, чем рассказ Кочерги про каких-то замученных младенцев и поливание камня кровью. Он и правда звучал как наркоманские бредни, если подумать, а тут нормальная жизнь, комната в общаге, девчонка, с которой она полгода просидела за одной партой, ровным, спокойным голосом вещает какую-то средневековую дичь.
– Так уж у нас принято. Не нравится – уезжай.
Катя промолчала.
– Им дали времени на сборы до вечера. А потом родители их на вокзал отвезли и там оставили. Уж наверное дали денег и на дорогу, и комнату снять, они же все-таки родители. Но им теперь все равно туго придется, семьям их. Выгнать-то они вроде как выгнали, но все всё понимают. Помнят, как они деревню подвели, прокатились на чужих спинах. Им теперь тоже никто помогать не поторопится, сама понимаешь. – Леночка хмыкнула и сменила позу.
Теперь она сидела, обхватив руками коленки. Катя поежилась и тоже села под одеялом. Ей уже не хотелось, чтобы Леночка продолжала, но она продолжила:
– Стали звонить Масловой, просить срочно вернуться или хотя бы Настю прислать ближайшим самолетом – билеты за счет общины, конечно, и компенсация за испорченный отдых. Она у нас фельдшером была, поэтому отпуск в определенное время и все такое. А она, оказывается, там нашла какого-то военного моряка и замуж за него вышла, возвращаться даже не собиралась. Дом оставила со всеми вещами – ключ, говорит, возьмите под крылечком. Машину продала. Заранее все продумала, наверное, знала уже про Корнееву и поняла, чем пахнет. Испугалась за своих и сбежала, бросила общину. И остались только мы с Маринкой.
Катя затаила дыхание. Слышно было, как шуршит вода в трубах душевой за стенкой и как что-то – может, мышь? – царапается под шкафом.
– Ты помнишь, наверное, как я отбивалась. – Теперь Леночка говорила медленно, будто нехотя, и злая насмешка из ее голоса пропала. – Сейчас уже и не знаю, чего отбивалась? Ну привезли меня в Лебяжье, отвели в этот дом, утром забрали – и всего-то.
– Всего-то?
– Ну да.
– А Кочерга говорила… – брякнула Катя и тут же замолчала. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась.
– Какая кочерга?
– Ну эта, Маша, кажется… – Катя уже жалела, что не сдержалась.
Леночка зашевелилась на кровати, зашелестело одеяло.
– Откуда ты ее знаешь?
– Ты же сама мне про нее рассказывала, еще осенью, помнишь?
– Ты так сказала, как будто сама с ней разговаривала. У нас в деревне про нее никто ничего не знает, я думала, она… уехала. Куда-нибудь далеко.
– Она в Барнауле живет, – вздохнула Катя. – И я ее случайно встретила этим летом. Она меня спасла от алкоголиков, которые ко мне привязались.
– И как она? – с какой-то болезненной жадностью спросила Леночка. – Как она живет?
– Она… она наркоманка, Лен, – с сожалением сказала Катя. – Живет с каким-то мужиком в его квартире, и у нее на ногах такие язвы от уколов, и она очень худая и… и страшная. И говорит… ну, всякие странные вещи.
– Странные вещи? – Леночкин голос снова стал тонким и напряженным. – Какие странные вещи?
– Ну… – Катя растерялась. Она не ожидала, что рассказ превратится в допрос. – Она говорила, что тоже ходила на этот зимний обряд… и что-то про мертвого ребенка…
– Мертвый ребенок? – Леночка захихикала в темноте. – Ну надо же!
Кате вдруг стало стыдно. Вот зачем она влезла с этими бреднями?
– Эта Маша вообще-то всегда была странная, – вдруг сказала Леночка. – Я думаю, она и раньше что-то принимала. А еще она очень зла на общину, вот и наговорила тебе всякого. Никто у нас детей не убивает, дети вообще священны! Чем больше детей, тем больше шансов, что наша община будет крепкой, сильной и здоровой.
– Ну а с чего она на вашу общину так разозлилась? – Катя вдруг осмелела, может быть, потому, что Леночка смутилась и сбилась со своего железного тона. – Если и надо-то было всего одну ночь в каком-то доме просидеть?
– А она что-то другое говорила?
Кате стало неловко, как будто своим рассказом она могла как-то навредить Кочерге. Хотя куда уж там хуже?
– Она… ну, она говорила про Липатовых… это ведь Елена Алексеевна – Липатова?
– Ты же сама знаешь, – спокойно ответила Леночка.
– Ну… да. Что они нашли подходящий камень…
– Для чего подходящий?
