Наш сладкоголосый поверенный Грейди Брин, старый и верный друг Гравье, глубокий старик лет восьмидесяти пяти, для порядка предложил всем кофе и безалкогольные напитки, но мы все, как один, взволнованно отказались, и тут началось.
В последний раз болезненную рану получила Пэтси, когда по завещанию ей был отписан трастовый фонд, дававший, по ее мнению, жалкие гроши. И сейчас все были почему-то уверены, что пострадавшим лицом снова явится Пэтси, которая с криком умчится из офиса зализывать раны.
Но завещание удивило всех. То, что нашим служащим – Клему, Феликсу, Рамоне, Лолли и Жасмин – были отписаны небольшие суммы, по сто тысяч каждому, не явилось большим потрясением. И то, что Папашка кроме того оставил им кругленькую ежегодную ренту в качестве пенсии, всех успокоило. Впрочем, я несколько смягчил краски. Услышав эту часть завещания, и Клем, и Жасмин, и Лолли буквально возликовали. Жасмин начала плакать, и Лолли, крепко вцепившись ей в руку, тоже прослезилась, а Клем только удивленно качал головой, не в силах поверить тому, что услышал.
А потом нас ждал главный сюрприз, поразивший больше всех нашу Пэтси. Оказалось, что прапрадед Гравье оставил Папашке трастовый фонд, который должен был перейти в своей целостности и неприкосновенности к единственному ребенку Папашки, то есть Пэтси. Основной капитал исчислялся десятками и десятками миллионов, приносящими такой доход, что Пэтси буквально заверещала, зайдясь удивленным смехом.
Что касается других трастовых фондов Папашки, тоже огромных, то один из них переходил к тетушке Куин, а после ее смерти ко мне, а второй поступал в мое распоряжение немедленно. Речь шла о головокружительном доходе.
В двух словах, Папашка лишил наследства свою дочь, но это не имело никакого значения, так как он не мог отменить завещание дедушки Гравье, по которому Пэтси получала все. А то, что Папашка всю жизнь экономил, тратил на себя скудные суммы, остальное возвращая обратно в фонд, лишь только увеличивало состояние Пэтси. Разумеется, Пэтси не имела права трогать основной капитал, а после ее смерти он переходил ко мне.
Пэтси пришла в такой восторг, что бросилась обнимать тетушку Куин с визгом и смехом, притоптывать при этом своими красными кожаными сапожками.
Даже я за нее порадовался.
Тетушка Куин поцеловала ее в щеку и ласково сказала, что это действительно чудесная новость и что теперь Пэтси сможет купить себе новую одежду.
"О, сколько нарядов я себе накуплю!" – объявила Пэтси и выбежала из конторы юриста, прежде чем кто-либо успел ее остановить.
Где она нашла машину, я не знаю, остается лишь догадываться: в эти дни она всегда таскала с собой мобильник, а дома ее ждали Сеймор и собственный фургончик. Как бы то ни было, так и не уловив иронии в словах тетушки Куин, Пэтси исчезла.
Я сидел, стараясь свыкнуться с мыслью, что отныне в моем распоряжении существенная сумма, что-то около ста тысяч долларов ежемесячно, хотя и передавалась она мне со строгим, но не закрепленным юридически пожеланием слушаться во всем советов тетушки Куин.
Все это было написано заковыристым языком, но я все-таки разобрал, что в документе упоминался и преклонный возраст тетушки Куин, и мое раннее развитие, и то, что мне доверяется такая сумма именно теперь благодаря моему покладистому характеру и тому факту, что моя мать все равно не способна осуществлять надлежащее руководство.
Мне сразу вручили две кредитные карточки, каждая с кредитным лимитом в сто тысяч, чековую книжку для текущего счета, на который ежемесячно будут переводить двадцать тысяч долларов, а также книжку на депозитный счет с ежемесячным переводом в восемьдесят тысяч долларов. Я заполнил несколько важных документов, подписал банковские бланки и карточки, подписал также кредитные карточки, сунул их в бумажник, спрятал чековую книжку в карман, и на этом мое участие в сделке закончилось. Меня пьянило сознание того, что теперь я мужчина со средствами.
То, что последовало затем, имело отношение ко всем другим служащим – им были отписаны кругленькие суммы, о получении которых они вскоре будут проинформированы тетушкой Куин, назначенной душеприказчицей: ей предоставлялось шесть месяцев для перевода этих денег назначенным персонам. Я с радостью слушал все это. Люди будут очень довольны.
Затем последовало описание Фермерского траста, основанного самим стариком Манфредом. За прошедшее время траст увеличился во много раз, а его единственным бенефициарием являлась ферма Блэквуд. Как я ни старался, я был не в силах понять все эти сложности.
Ферму Блэквуд нельзя было разделить, дом нельзя было снести, любые архитектурные изменения должны были соответствовать первоначальному дизайну. Всем, кто работал на ферме Блэквуд и в Блэквуд-Мэнор, должна была выплачиваться большая зарплата – все это было сказано сложным языком, означавшим, что моему любимому поместью ничего не грозит, а также не оставлявшим сомнения, что выручка от наших постояльцев абсолютно ничего не значит.
