"Манфред, мы еще с тобой встретимся".
"Будь осторожен, сынок", – сказал он.
Я вышел из зала и, отыскав парадную лестницу палаццо, тут же покинул дом. В город вела узкая извилистая тропа, по которой я пошел пешком.
Минут через двадцать я уже входил в вестибюль отеля "Эксельсиор", где мы три раза останавливались, посещая Неаполь. Я сразу направился к стойке консьержа Он меня вспомнил и не замедлил поинтересоваться здоровьем тетушки Куин.
"Меня ограбили. Вещей не осталось, – сказал я. – Мне нужно позвонить в кредит своей тетушке".
В ту же секунду телефон был предоставлен. Консьерж сразу отдал распоряжение подготовить для меня люкс.
Трубку сняла Жасмин. Начала всхлипывать. Когда к телефону подошла тетушка Куин, то она была близка к истерике.
"Послушай, – сказал я, – мне сейчас ничего не объяснить, но нахожусь я в Италии, в Неаполе. Мне нужен паспорт и очень нужны деньги". – Я снова и снова повторял ей, как сильно ее люблю, и что все произошло неожиданно даже для меня, и что я никогда не смогу все толком объяснить, но сейчас для меня самое главное переночевать в приличном месте, а завтра вечером начать добираться домой самолетом.
В конце концов, трубку взял Нэш. Он сообщил все нужные цифры кассиру, и меня официально устроили со всеми удобствами, пообещав в скором времени доставить билеты на самолет. Я объяснил Нэшу, что перелеты буду совершать только ночью – что я хочу вылететь отсюда в Милан ночным рейсом, затем из Милана в Лондон другим вечерним рейсом, и оттуда в Нью-Йорк тоже вечером. А из Нью-Йорка, разумеется, я намеревался вернуться в Новый Орлеан.
Когда за мной закрылась дверь номера, я впал в состояние шока.
Мне показалось, будто моя жизнь состояла из одного сплошного страха, по нарастающей, и что страх, который я испытывал в ту минуту, был хуже всего – тихий и холодный, беспощаднее паники, так что сердце уже стучало где-то в горле. Мне казалось, будто я никогда не избавлюсь от этого страха, никогда не избавлюсь от этой боли.
Тарквиний Блэквуд умер, это я прекрасно понимал. Но огромная часть моей души все еще продолжала существовать и жаждала только одного, хоть я и был ослеплен множеством нежелательных даров, – быть с тетушкой Куин, Томми, Жасмин, со всей моей родней, незаменимыми и обожаемыми людьми.
Я не собирался отказываться от семьи. Я не собирался так просто исчезнуть из Блэквуд-Мэнор, потихоньку уйти от всех, кого я так любил!
Нет, без борьбы я не собирался покидать их – я хотел попытаться из самых благородных побуждений жить рядом с ними столько, сколько смогу.
Что касается Моны, моей возлюбленной ведьмы, то я решил больше никогда ее не видеть и даже не позволить ей слышать мой голос по телефону. Никогда мое зло не должно было коснуться ее, никогда она не узнает о моей истинной судьбе. Никогда моя боль не смешается с ее болью.
Наверное, прошел целый час, а я все стоял, прислонившись спиной к двери, не в силах сдвинуться с места. Я заставил себя дышать глубоко. Я заставил себя не сжимать кулаки. Не бояться. Не испытывать ярости.
Ритуал свершился. Теперь мне предстояло жить дальше. Я должен был вернуться домой. Я должен был сделать все аккуратно, уверенно, я должен был любить тех, кто любил меня всем сердцем.
Наконец я прилег на кровать, чувствуя комок в горле и дрожа всем телом. Внезапно меня покинули силы, и я погрузился в сон, как обыкновенный смертный.
Кажется, мне ничего не приснилось. Я не видел во сне ни Пэтси, ни Ревекки, хотя вновь услышал женский смех, но мне было все равно.
Рассвет разбудил меня, словно ошпарил кипятком.
Я немедленно задвинул шторы, и комната погрузилась в приятную прохладную темноту. Затем я заполз под кровать и вскоре потерял сознание.
На следующий вечер у меня появился временный паспорт, наличность в карманах, новая карточка "Американ Экспресс" и билеты, чтобы начать путешествие. Прибыв в Лондон, я сразу понял, что придется выработать другой маршрут поездки, – я сделал пересадки в Новой Шотландии, Канаде и под конец в Ньюарке. Последний мой перелет был в Новый Орлеан.
Все это время я бесстрашно тренировался в умении насыщаться парой глотков. Я бродил в аэропортах среди огромных толп, как болотная рысь, часами выслеживал ту или иную жертву, прежде чем подворачивался удобный момент, этот сладостный момент, который я жаждал и ненавидел в то же самое время. Я ни на секунду не сомневался, что кажусь обыкновенным человеком всем прочим людям, что у меня приятный вид. Во время охоты я действовал безошибочно. Ни разу не убил. Ни разу не пролил ни одной капли крови.
Я испытывал муки страха и наслаждения, смешиваясь с людской толпой, как зверь в людском обличье. Многолюдные аэропорты стали для меня адом. Я словно видел в них декорации какой-то драмы в духе экзистенциализма. Но я быстро привыкал к охоте, как и к самой крови.
